Она замерла, пальцы впились в тонкую ткань ночной рубашки. Память настойчиво подсовывала обрывок: еще утром…его рука, теплая и твердая, на ее округлом животе, его счастливый, немного ошеломленный шепот: «Девочка…наша Джейми.»
— Дорогая… — начала Молли, и в ее голосе прозвучала паника.
— Молли, — голос Кэтрин был чужим, плоским, лишенным каких-либо интонаций. Она смотрела в пространство перед собой. — Кто это был?
— Кэти, милая, не сейчас, тебе нужен покой…
— Прошу тебя, — Кэтрин повернула к ней лицо, и Молли отшатнулась от этого взгляда, полного тихого, леденящего ужаса. — Кто.
Тонкс, не в силах смотреть на подругу, зажмурилась, ее плечи содрогнулись. Андромеда сделала несколько шагов вперед.
— Поппи сказала… что… — она сглотнула ком в горле, — что девочка… была слишком слаба. После того как Сириус… тело не выдержало горя. Она не боролась.
Слово «девочка» прозвучало как приговор. Не «плод», не «беременность». Девочка. Та самая, о которой они мечтали. «Девочка… наша Джейми»
Волна накатила не сразу. Сначала была тишина. Абсолютная, оглушительная. Звон в ушах стих. А потом из самой глубины, из того самого выжженного места, вырвался звук. Не крик, не плач. Это был вой. Долгий, животный, полный такой первобытной, вселенской тоски, что казалось, стекла задрожат в оконных рамах. Это был плач по нему, по их девочке, по себе, по всем сломанным жизням.
Спускавшийся по лестнице Снейп замер на секунду. Его пальцы судорожно сжали перила, костяшки побелели. Он не обернулся. Просто стоял, выпрямившись во весь рост, сжав челюсти до хруста, вслушиваясь в этот звук, пока он не смолк, перейдя в беззвучные, разрывающие душу рыдания. Затем он резко дернул плечом и продолжил спуск, его плащ поглотил мрак коридора.
***
Ее не оставляли одну ни на минуту. Вероятно, боялись, что сведет счеты с жизнью. Или чего похуже — что она просто перестанет существовать, растворится в тишине, и они не заметят, когда это случится. Ее старая комната в доме Тонксов, когда-то бывшая убежищем в школьные каникулы, теперь давила хуже ошейника. Знакомые обои с блеклыми цветами, потертый ковер — все это стало фоном для немого кино, в котором она была статистом.
Тэдд, молчаливый и мудрый, сменял болтливую, отчаянно пытающуюся шутить Нимфадору. Затем приходила Молли, пахнущая пирогами и домашним уютом, который теперь обжигал, как кислота. Она говорила о детях, о Хогвартсе, о мелочах, которые должны были вернуть ее к жизни. Иногда появлялся Билл. Они были мостом в мир живых, а она утонула и не хотела всплывать.
Римус не появился.
Тонкс, пытаясь вытащить ее хоть на что-то, бормотала что-то про миссии Ордена, про панику в Министерстве, про то, что «Грюм рвет и мечет». Слова долетали до Кэтрин как сквозь воду. Они не имели к ней никакого отношения. Война шла там, за стенами этой комнаты, а здесь была лишь выжженная территория ее личного поражения.
Иногда в коридоре около спальни застывала Андромеда. Ее изящные, худые руки покрывались следами тревоги — полукольцами от впившихся ногтей. Но, поймав на себе случайный, пустой взгляд своей милой, любимой до безумия Кэти, женщина отшатывалась, как от кипятка. Проклятая кровь Блэков… проклятое сходство с ней. С Беллатрисой…
Она была идеальной, послушной пациенткой. Механически проглатывала пищу, которую ей приносили. Позволяла Тэдду, с его тихой, но железной настойчивостью, выводить ее на задний двор, под блеклое осеннее солнце. Она стояла, закутавшись в платок, и смотрела на пожухлую траву, не чувствуя ни ветра на коже, ни тепла лучей. Мир потерял не только цвет, но и текстуру. Все стало плоским и беззвучным.
Однажды, во время одной из таких «прогулок», ее взгляд упал на старый, почти сгнивший пень в углу сада. Когда-то давно, кажется, на ее шестнадцатый день рождения, Тэдд срубил здесь больную яблоню. Она помнила, как тогда, полная подросткового максимализма, плакала из-за этого дерева. Теперь же она смотрела на пень и думала о корнях. О том, что они остались там, под землей, мертвые, но все еще занимающие свое место. Не живое, но и не исчезнувшее до конца. Просто… прекратившее существовать на поверхности.
И в этот момент, глядя на темное, мокрое от дождя дерево, она впервые за долгие дни задала себе вопрос. Не о том, как жить дальше. А о чем-то гораздо более простом и конкретном.