Кэтрин, скинув туфли, утонула в объятиях своего любимого, до смешного широкого кресла у окна — того самого, что Сириус когда-то презрительно назвал «троном для ленивца», а теперь отвоевывал у нее при каждой возможности. Поджав под себя босые ноги, она раскрыла на коленях толстый том по древним рунам, а поверх него положила свиток пергамента. Ее торопливый, но изящный почерк выводил строчки, полные жизни и тихого счастья.
«Дорогая моя, безумная Тонкс…»
Письмо было почти закончено. В нем пахло свежезаваренным чаем, летом и домом. Она перечитала последние строки: «…Мы любим вас. Все трое спрятанных Блэка. Обнимаю крепко, твоя Кэт» — и улыбнулась, положив перо. В этот миг ее сердце было настолько полным, что казалось, вот-вот выплеснется через край легким, счастливым смехом.
Тихие, бархатные шаги на лестнице возвестили о его приближении. Он всегда входил так, словно боялся спугнуть само счастье, что витало в воздухе их убежища.
Сириус замер в дверном проеме, залитый солнцем. Он был босой, в расстегнутой на несколько пуговиц темной рубашке и мягких штанах. Легкая небритость выделялась на его скулах, а в глазах, тех самых, серых и насмешливых, сейчас плавилось серебро от солнечных зайчиков — и бесконечная, почти невыносимая нежность.
— Уснула. — его голос был низким, глухим от умиротворения.
Кэтрин протянула к нему руки, и он, легко подхватив ее, опустился в кресло, устроив ее у себя на коленях, как драгоценную ношу. Он заключил ее в объятия, и она уткнулась носом в его теплую шею, впитав знакомый запах — мыла, табака, кожи и чего-то неуловимого, что было просто Сириус.
— О да, — прошептал он, целуя ее волосы. — Договорились на восьмой сказке.
— Сириус… — Кэтрин тихонько рассмеялась, и смех ее был похож на звон крошечных колокольчиков. — Ей всего девять месяцев. Как вы могли договориться?
— Вся в мамочку, не иначе, — он медленно, рассеянно водил ладонью по ее спине, и ей становилось щекотно от его дыхания на коже. От этой щекотки в груди распускалось теплое, томное чувство. — Будь ее воля, так бы и спала у меня на руках сутками.
— Прекрасно ее понимаю, — пробормотала она, прижимаясь к нему еще сильнее. — Говорят, это самое уютное место на земле.
Она устроила голову у него на плече, и ее начало клонить в сон. Легкий ветерок с улицы ласкал ее босые ступни, донося отголоски далекой, беззаботной жизни. В этом моменте не было ни войны, ни страха, ни прошлого — только тепло его тела, биение его сердца под ее щекой и золотой свет, заливающий их маленькую, совершенную вселенную.
— Я люблю тебя, — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в шелесте ее волос, которые он перебирал пальцами. — Люблю тебя, моя неправильная девочка. Больше жизни.
Кэтрин не ответила словами. Она просто прижалась к нему так крепко, как будто могла впитать это мгновение каждой клеткой и сохранить навсегда. Это уединение, их маленький, выстраданный мирок, был самым волшебным чудом из всех, что она знала.
И тут из глубины дома, сквозь полуоткрытую дверь, донеслось настойчивое, но совсем не капризное агуканье.
— Джейми проснулась, — Сириус нежно коснулся ее губ кончиками пальцев, и по ее телу пробежали мурашки.
— Чуткое ухо доброго песика Бродяги уловило голосок маленькой Принцессы, — промурлыкала Кэтрин, слегка поморщившись от щекотки, цитируя их общую, любимую сказку.
— Да нет, она просто громкая. Тоже вся в тебя, — он лукаво ухмыльнулся, и в его глазах заплясали озорные искорки.
— Это когда же я была такой громкой?
— О, пару раз точно было, — Сириус мечтательно закатил глаза, изображая сладкие воспоминания, и она рассмеялась, легонько толкнув его в плечо.
Не удержавшись, она дотянулась и нежно прикусила мочку его уха, заставив его фыркнуть. Потом, скользнув с его колен, она босиком, на цыпочках, пересекла комнату, и каждый шаг по нагретому солнцем дереву пола отдавался в ней тихим счастьем. У двери она обернулась.
И замерла, залюбовавшись картиной, которую готова была помнить вечность: Сириус Блэк, ее муж, ее бунтарь, ее любовь, сидел в их общем кресле, залитый золотым светом. Он был босой, растрепанный, беззащитный в своем абсолютном покое. Он поймал ее взгляд и улыбнулся — не своей привычной дерзкой ухмылкой, а мягкой, спокойной улыбкой человека, который наконец-то нашел свой дом. Радужка его глаз, озаренная солнцем, сияла чистым серебром.
Гуканье стало настойчивее, и Кэтрин, с легким, счастливым вздохом, поспешила в детскую, навстречу своей дочери, оставляя за спиной миг абсолютного, хрустального совершенства, которое, она была уверена, будет длиться вечно…