Но что-то дрогнуло на краю сознания. Слишком идеально. Слишком тихо. Словно кто-то затаил дыхание, боясь спугнуть хрупкое наваждение. И в этой звенящей тишине....
— Взрывай!
Грохот сорвавшейся с петель входной двери врезался в гостиную. Золотой свет рассыпался.
Кэтрин медленно, с трудом, подняла голову.
В облаке пыли на пороге застыли трое.
— Кэтрин???? — голос Тонкс почти сорвался на визг, полный немыслимой надежды и ужаса.
Римус, увидев ее, сделал шаг назад, будто от удара.
— Господи... — его собственный голос был хриплым шепотом. Его шатнуло, и он инстинктивно схватился за косяк.
Грюм не издал ни звука. Его магический глаз бешено метался по ее фигуре, а обычный сузился до щелочки. Его пальцы с такой силой сжали посох, что костяшки побелели.
— Тысяча ебаных гоблинов..., — наконец выдохнул он, но это было не ругательство, а констатация всего ужаса и невероятности происходящего.
Кэтрин медленно приблизилась. Ее взгляд, пустой и ясный, обвел их.
— Он мертв? Дамблдор. — ее голос был низким, хриплым от неиспользования, но абсолютно лишенным каких-либо эмоций. Это был не вопрос, а требование подтверждения ключевого факта.
Грюм, все еще не в силах отвести от нее шокированный взгляд, кивнул, его собственное лицо было искажено гримасой.
— Мертв, — коротко и сухо бросил он, отчеканивая приговор.
Тонкс, не в силах больше стоять, сделала шаг вперед, ее рука, дрожа протянулась к Кэтрин.
— Кэти... Кэтрин... Все это время... Кэт... — она не могла вымолвить больше, слезы текли по ее лицу, смывая пыль с ресниц.
Кэтрин смотрела на них, на их шок, их боль, их потрясение. И в ее собственных глазах не было ответа. Лишь та же ледяная, бездонная ясность.
— Вам, наверное, нужно войти, — сказала она наконец, ее голос прозвучал глухо. — Дверь... — ее взгляд скользнул по дверному проему, — кажется, испорчена. Я, кажется, просила так не делать больше… Римус.
Она развернулась и медленно побрела вглубь дома, не оглядываясь, оставив их стоять в разгромленном проеме, с разбитыми сердцами и миром, который только что перевернулся с ног на голову.
Лаборатория была вылизана до стерильного блеска. Кэтрин двигалась бесшумно, казалось, сливаясь с мраком коридоров, ведущих вниз. Дом замолк, затаился — ни единого шороха, ни шепота портретов, ни скрипа половиц. Ее темница. Ее склеп.
Она знала, что гости идут следом. Чувствовала их тяжелое дыхание, повисшее в воздухе напряжение. Они давно ее оплакали.
Грюм вошел в лабораторию первый. Его механический глаз бешено вращался, пытаясь охватить и распознать увиденное, а затем замер, уставившись на ряды безупречно расставленных склянок. Большую часть прошлого года Кэтрин работала. Это было видно по стройным рядам пузырьков, сложным формулам, начертанным прямо на стенах, и едкому запаху озона, въевшемуся в камни. И черт возьми они получали плоды ее работы… каждый бой, каждая миссия… Гребаный ад.
На стенде за массивным столом желтели старые пергаменты. И та самая доска для стратегий, которую так любил использовать Сириус. Ни одна булавка на карте не была сдвинута с места, будто он в любой момент мог вернуться и продолжить планирование.
Кэтрин укуталась в огромный, не по ее тщедушному телу, кардиган, местами с разошедшимися петлями. Худое, болезненно-бледное лицо с неестественно огромными зелеными глазами наполовину скрывалось за волосами — сильно отросшими, смесью потускневших от отсутствия солнца прядей и проседи.
Она стояла посреди своего царства, спиной к ним, глядя на доску. Казалось, она не просто видела старые пометки, а смотрела сквозь время.
— Он мертв, — повторила она тихо, на этот раз не как вопрос, а как заклинание. Слово повисло в стерильном воздухе. — И вы здесь. Значит, пора.
Она медленно обернулась. Ее взгляд, тяжелый и бездонный, скользнул по бледному, испуганному лицу Тонкс, по виноватому, полному боли взгляду Римуса, и наконец остановился на Грюме.
— Я приготовила все, что могла, — ее голос был ровным, без вибраций. — Порошки. Антидоты. То, что может понадобиться для мальчика. — Она сделала крошечную паузу. — Вы можете взять это и уйти. Или... вы можете спросить.
И в ее последних словах прозвучало нечто большее, чем предложение. Это был вызов. Признание того, что за этим порогом начинается нечто, к чему они не готовы. И тихое, почти неуловимое ожидание — надежда, что они все же решатся спросить.
— Весь этот год... Мы думали, что получаем остатки того, что ты делала. – Горло Римуса словно передавливало судорогой.