Аберфорт хмыкнул. Он не любил алхимиков. И призраков. Но он ненавидел Пожирателей куда сильнее. Он спустился вниз и сунул пузырек в ящик, где лежали обрезки пергамента и сушеные жабры. Про запас.
Октябрь 1997 года
Кингсли прячась в безопасном доме на севере Лондона, получил посылку. Простой деревянный ящик. Внутри, аккуратно упакованные в стружку, лежали флаконы с зельями, которые он узнал — регенеративные, болеутоляющие, те самые, что спасали их в прошлом году. И пачка документов — списки агентов, внедренных в Министерство, раскрытые Пожирателями. Списки, которые считались утерянными навсегда. На самом верху лежал маленький, засохший цветок — белая наперстянка. Яд и лекарство одновременно. Ее визитная карточка.
Он не знал, как она это сделала. Не знал, где она находилась. Он лишь сжал ящик и впервые за долгие недели позволил себе слабую, усталую улыбку. Их призрак работал. И враг боялся.
Ноябрь 1997 года
Страх начал ползти, как сырость. Сначала шепотом в «Кабаней голове» и Лютном переулке. Потом — в панических сводках, которые попадали к Кингсли.
«...группа захвата, отправленная на виллу Селин, не вернулась. На месте обнаружены следы едкого серебристого порошка. Один из моих людей, оставшийся в живых, бормочет о «тихой ведьме» и «пыли, что пожирает душу»...»
«...нарушена цепочка поставок зелий из Бангоры. Курьер найден в коме. Его память стерта дочиста, но на руке — ожог в виде летучей мыши. Он не помнит ничего, кроме запаха озона и холода...»
Кингсли читал эти отчеты, и его спокойное лицо становилось каменным. Он не посылал ей благодарностей. Он посылал новые координаты. Новые цели. Записки становились еще короче.
«Логово в Кенсингтоне. Ликвидировать.»
«Перехватить курьера у моста Блэкфрайарс. Информация.»
Она была его темным клинком, который он вонзал в самое сердце тьмы, стараясь не касаться рукояти. Иногда он спрашивал себя, что страшнее: безумие Беллатриссы или эта ледяная, безмолвная эффективность. Кингсли взял последнее из ее посланий.
«Готовьтесь к эвакуации из Норы. Их агенты уже рядом.»
Подписано не было. Но он узнал почерк. И впервые за долгие месяцы он почувствовал не холод отчуждения, а леденящую благодарность. Они боялись ее. И, возможно, этот страх был единственным, что пока что держало их всех на плаву.
Январь 1998 года
Разрушенная фабрика в Уэссексе пропиталась страхом до самых кирпичей. Казалось, сам воздух вибрировал от напряжения, вбирая в себя шепот и тяжелые взгляды. Эта встреча была необходимостью, глотком воды в пустыне, но каждый этот глоток давался с трудом.
Римус и Нимфадора Тонкс-Люпин стояли поодаль от общего круга. Он, бледный и напряженный, сжимал руку жены так, что костяшки побелели. Нимфадора, одной рукой придерживая уже заметно округлившийся живот, язвительно хмыкала в ответ на его тихие, настойчивые аргументы.
- Ты не заставишь меня сидеть дома, Люпин, — ее шепот был резким, как удар хлыста. — Не сегодня. Не сейчас.
Кингсли стоял в центре, опираясь о ржавый станок. Его обычно спокойное лицо было неестественно бледным, что на его темной коже отливало зеленоватым оттенком.
— Семья Орин и Норфолк эвакуированы через Ла-Манш, — его голос, обычно глубокий и уверенный, сейчас был хриплым от усталости. — Но мы не можем выйти на связь с Гаррисонами... Я боюсь, мы не успели.
— Я проверю, — тяжело вздохнул Дедалус, поправляя цилиндр. — Последний раз я слышал о Гаррисонах от... от одного источника в Отделе чистоты крови. — Он не стал уточнять, от кого именно. Некоторые вещи лучше не произносить вслух. Слышал, что Гарри Поттера видели в миле от их дома.
— Сассекс полностью недоступен для внимания, — тихо добавил Билл Уизли, барабаня пальцами по столу. — Никаких сигналов. Ничего.
— Оборотни Фенрира Сивого заняли Королевский лес Дин, — проскрипел Маркус Шефр. — Там небезопасно даже для патруля...
— Я проверю.
Голос прозвучал негромко, но он прорезал гул разговоров, заставив Кингсли вздрогнуть и провести рукой по лицу, словно смахивая невидимую паутину. Все взгляды, против воли, метнулись к дальнему углу, к стене, где тени были особенно густы.
Кэтрин стояла там, не двигаясь, ее худая фигура сливалась с облупившейся штукатуркой. Общее напряжение обтекало ее, как волна скалу, не в силах ее сдвинуть или поглотить. На ней был тот же бесформенный темный кардиган, волосы, длинные и тусклые, скрывали часть лица.