***
Фестралы бесшумно опустились на замшелые плиты прямо у незримой границы охранительных чар. Дом Тонксов скрывался за завесой магии крови, теплый и неприступный. Она осталась по эту сторону - тень у порога, страж у врат.
Римус смотрел в глаза Кэтрин впервые за многие месяцы, не отводя взгляда. Он почувствовал, как плоть под бинтами начинает срастаться с почти зловещей скоростью.
Слова рвались наружу комом — оправдания, которые он копил весь этот год. «Я не знал, что сказать... Я думал, тебя нет в живых... Мне было слишком больно смотреть...» Все они рассыпались в прах перед ее ледяным, безмолвным ожиданием. Вместо них вырвалось другое, тихое и надтреснутое.
— Прости. Прости, что не пришел тогда. На Гриммо. После...
Она не ответила. Не кивнула, не отвернулась. Просто ждала, пока он договорит, и этот взгляд был страшнее любого упрека.
— Дора... она скоро родит. — Он сказал это, словно ища опору в этой новой, хрупкой жизни. — Мы... я... Мы назовем его Тедди. В честь ее отца. И... — Он запнулся, голос окончательно сорвался, превратившись в шепот, полный стыда и надежды. — Он должен знать тебя. Хотя бы издалека. Как тень, которая его бережет. Пожалуйста.
Это была не просьба быть крестной. Это была мольба — не быть окончательно стертой из памяти их мира. Признание, что даже ее тень, ее статус призрака-защитника важнее, чем его попытки забыть.
Кэтрин медленно поднялась. Ее тень, отброшенная луной, легла на него, холодная и безжизненная.
— Тени не держат детей на руках, Люпин. Они не дарят подарки. Они лишь заслоняют свет, чтобы монстры не подобрались слишком близко. — Она повернулась, чтобы уйти, но на прощание бросила через плечо, и в ее голосе впервые прозвучала не ярость, а бесконечная, леденящая усталость: — Ваш сын будет в безопасности. Пока я могу что-то для этого сделать. Это единственное, что я могу дать.
Она повернулась, чтобы уйти. И тут он заговорил снова. Голос его был надтреснутым, но твердым.
— Я был малодушен! С первой нашей встречи.
Она замерла.
— С момента, когда не мог отвести тебя на тот долбаный чай в Хогсмид. Потом не смог признаться даже себе, что влюблен... Ты была мудрее. И смелее. Всегда. А когда появилась Дора... я снова проявил малодушие. Убежал. Брал самые страшные миссии, лишь бы не смотреть в глаза своему счастью. И снова твоя мудрость вернула меня на путь.
Он поднял на нее взгляд, и в его глазах, наконец, не было ни оправданий, ни жалости. Лишь горькая, чистая правда.
— Когда вас с Сириусом не стало... я словно потерял свой моральный компас. Единственное, что не давало моему малодушию поглотить меня целиком. И весь этот год... Мне было проще видеть в тебе призрак, чем хоть раз посмотреть в глаза живому напоминанию о том, каким я должен был бы быть. Ты не оружие, Кэтрин. Ты — совесть. А смотреть в глаза собственной совести, когда ты предал все, во что верил... это невыносимо. Я не прошу прощения. Я... благодарю. За эту боль. Она — единственное, что осталось от меня настоящего.
Кэтрин медленно шагнула к нему. Несколько коротких, бесшумных шагов, сокративших расстояние, которое он не мог преодолеть весь год. Она остановилась в полушаге, ее запах — пыль, озон и вереск — ударил ему в ноздри.
Она не стала его касаться. Не стала смотреть в глаза. Ее рука в грубой перчатке медленно поднялась и легла ему на грудь, чуть левее центра. Ладонь была легкой, как паутина, и тяжелой, как надгробие.
Он почувствовал, как под этим прикосновением замирает его сердце, а потом снова начинает биться — ровно, гулко, по-новому.
— Довольно, — прошептала она. Голос был беззвучным шепотом, но он почувствовал его кожей. — Геройство — это не носиться бешеной собакой по полю боя. Это — быть опорой. Жене и сыну.
Пальцы ее на мгновение сжались, впиваясь в его грудь не болью, а прощальным усилием, ставя точку.
— Самая трудная битва... она тут. — Кэтрин ткнула себя в висок. — С демоном, который шепчет, что ты их не заслуживаешь. Ты ее выиграл. Не проигрывай сейчас. Сириус... так и не понял.
Потом рука опустилась. Она сделала шаг назад, и тень поглотила ее окончательно.
— Иди в дом, Римус.
Он не видел, как она ушла. Просто в какой-то момент понял, что в саду никого нет. Остался только теплый свет из двери, запах готовящегося ужина и тихий голос Доры изнутри.
Римус стоял, прижав ладонь к тому месту, где только что была ее рука. Там не осталось ни тепла, ни боли. Лишь странная, оголенная тишина. И ощущение, будто с его души содрали старую, гниющую кожу, оставив живой, незащищенный, но чистый нерв.
Господи, Кэтрин... даже сейчас ты смогла вылечить меня.