Она замолчала, собираясь с силами, с новой решимостью.
— А я... я постараюсь. Чтобы ее ребенок. Чтобы малыш Доры... рос в безопасности. В мире. Я сделаю для этого все. Это мое обещание. Тебе и ей.
Она не знала, что это ее последнее обещание. Что завтра она присоединится к нему. Но в этот миг это было единственным, что придавало смысл ее существованию после свершенной мести.
Она медленно поднялась. Взгляд, устремленный в свинцовое небо, снова стал острым и пустым. Она оставила среди этих камней последние остатки той женщины, которой была когда-то. Оставила свою боль, свою любовь и свое обещание под холодным шотландским камнем.
Развернувшись, она шагнула к ждущему фестралу. Впереди была война. И она была готова сжечь в ней все до тла, чтобы хоть один ребенок — ребенок ее единственной подруги, ребенок ее дома — увидел мир.
Глава 56 Авада Кедавра
Март 1998 года
Она пришла к дому на отшибе затемно, когда окна были слепы и лишь лунный свет серебрил конек крыши. Дом Тонксов. Она ощутила легкое покалывание на коже — защитные чары, выстроенные на крови и памяти, проверяли ее. И отступили. Они узнали в ней свою. Не гостя, не союзника. Кровь от крови Сириуса. Девочка, которую он ввел в их проклятый род Блэков, и которую Андромеда с Тэддом когда-то растили за такой же оградой.
Но бледная тень не сделала ни шага за незримую черту, проходившую по столбикам ограды. Она отринула это право входа.
Скрипнула дверь. На пороге, как отражение ее собственной потерянности, возникла Андромеда. Худая, прямая, с лицом, высеченным из льда и печали. В ее глазах не было удивления. Лишь молчаливое, горькое признание. Она видела не чужого солдата. Она видела свою старшую дочь. Ту, что пришла из тьмы, неся на себе печать их общего рода и общую ношу утрат.
Они молча смотрели друг на друга через увядший палисадник. Связь, скрепленная когда-то общим домом, а теперь — общим горем, была прочнее любой крови и острее любой магии.
Из приоткрытой двери, приглушенно, донесся сдавленный смех Нимфадоры, тут же перешедший в вздох — то ли от смеха, то ли от усталости. Прозвучал низкий, спокойный голос Римуса, что-то утешающее и дельное.
Кэтрин не нашла слов. Она медленно достала из кармана маленький, тусклый предмет.
Простое мужское кольцо. Кольцо Тэдда.
Она протянула руку и положила кольцо на пыльный деревянный столб калитки. Не на порог дома, куда имела право. А на его границу. Возвращая долг. Закрывая круг. Защитная магия на мгновение заискрилась вокруг тонкой бледной кисти. Андромеда застыла, ее взгляд прилип к тусклому металлу. И в ее глазах что-то дрогнуло. Тихий, бездонный вздох облегчения, принесенный ей ее дочерью-мстительницей.
Кэтрин встретилась с ней взглядом и коротко кивнула.
Да. Я сделала, что должна. Для нашей семьи.
Затем она развернулась и растворилась в предрассветной мгле, оставив на столбике кольцо и свое молчаливое благословение. Береги их. Ее тень, худая и острая, скользила по пыльной дороге, растворяясь в сгущающихся сумерках.
Андромеда стояла на пороге, пальцы судорожно сжимали косяк, и все ее существо было сосредоточено на этом уходе. Она смотрела, как удаляется эта прямая, одинокая спина. Спина воина. Спина ее девочки, которую она когда-то учила завязывать шнурки на мокасинах.
И вот сейчас, глядя вслед, видя, как предрассветная дымка начинает размывать ее контуры, Андромеду внезапно, с сокрушительной ясностью, накрыло понимание.
Это не просто уход на задание. Это — прощание. Она видит ее в последний раз.
В последний раз видит эту гордую, надломленную, старшую дочь, несущую в себе кровь ее рода и всю его проклятую верность. Девочку, которая шла платить по всем их общим счетам. Одиночество фигуры, растворяющейся в тумане, было таким окончательным, таким безвозвратным, что у Андромеды перехватило дыхание.
Она не позвала. Не сказала ни слова. Она только выпрямилась еще больше, отдавая ей, уходящей, свою молчаливую, невысказанную гордость. И всю ту материнскую любовь, на которую все еще была способна.
Потом она медленно, как автомат, подняла кольцо Тэдда с столбика. Сжала его в ладони, ощущая холод металла. И тихо, едва слышно, прошептала в пустоту, где только что была ее девочка:
— Прости.
Зачем — она и сама не знала. За то, что не удержала. За то, что не смогла стать ей достаточным убежищем. За то, что позволила ей уйти в ночь, такой же одинокой, как и пришла.
И, развернувшись, шагнула в дом — к младшей дочери, к зятю, к звукам собираемой кроватки. К жизни, которую та, вторая, ушедшая, отправлялась покупать для них ценою, которую Андромеда только что осознала.