Римус остановился на мгновение, его рука мягко легла на ее плечо, прежде чем притянуть ее к себе. Он обнял ее, чувствуя, как дрожь в ее плече постепенно утихает. Он видел, как Сириус смотрел на нее. Не так, как смотрят на того, кто дал кров, а как на единственный источник света в кромешной тьме. И с обычной для себя ясностью Римус понял: его роль здесь — быть мостом между ними. Всегда мостом, а не берегом
— Мы сделаем все, что сможем, Кэтрин, — прошептал он, его голос был низким и успокаивающим. — Мы обязательно поговорим с Дамблдором. Дождись вечера. Бродяга импульсивен, несдержан, но не глуп. Он не станет рисковать без крайней необходимости.
— Иначе и быть не может. Он должен стать свободным.
— А сейчас вспомни нашу самую долгую и нелепую беседу о чае, — сказал Люпин, легкая улыбка тронула его губы. — Помнишь, как мы в шутку выбирали сорт, в котором лучше всего утопить профессора Снейпа? Нам нужно сыграть эту роль. Пусть все видят, как мы вместе направляемся к замку, как я провожаю тебя до Больничного крыла. Воплотим в жизнь сплетни, что полнят каждый угол школы. Это отвлечет внимание, даст нам время.
Они медленно приближались к замку, их силуэты становились четче на фоне серого неба. Кэтрин старалась говорить как можно громче, имитируя оживленный спор, но мысли ее были далеко, в темном лесу, где сейчас, возможно, Бродяга уже столкнулся с тем, что искал. Она чувствовала себя актрисой, играющей роль в дурно поставленной пьесе, где на кону — жизнь друга.
Когда они подошли к воротам, Кэтрин заметила несколько любопытных взглядов, скользнувших по ним. Подмигнув Римусу, она нарочито закатила глаза, словно в знак крайнего раздражения.
Он улыбнулся ей у ворот, играя свою роль. В его улыбке не было горечи — лишь легкая усталость, выученная за долгие годы. Он смирился с тем, что некоторые двери останутся закрытыми для него еще до того, как он к ним подойдет.
Но мысль о той самой субботе тихо разъедала его изнутри. Она ведь согласилась — с той самой улыбкой, что на мгновение отогрела стены его кабинета. А потом он... растворился. Испарился за плотно притворенной дверью, позволив долгу и опасности затмить хрупкое обещание. Он стал тишиной в ответ на ее вопрос, пустым местом, призраком в коридоре. И его главное умение — бесшумно отступать, чтобы никому не мешать, — впервые обернулось против него, став не тактикой выживания, а доказательством малодушия.
Оказавшись в тишине Больничного крыла, Кэтрин почувствовала, как притворство спало с нее тяжелым покрывалом, обнажив изможденные нервы и леденящий страх. Она обязана была держаться — за них, за него, за себя, — но сейчас, в полном одиночестве, ей казалось, будто она каменеет на дне бездонного омута.
Она опустилась на край кровати, сомкнула веки и мысленно твердила, как заклинание: пусть Бродяга будет жив, пусть Римус сумеет достучаться до Дамблдора, пусть они все переживут эту ночь. И даже здесь, среди знакомых до боли стен, в гулкой тишине, оттеняющий каждый ее вздох, она не отпускала последнюю соломинку — надежду. Надежду, что задуманное удастся, что Дамблдор не отвернется, что Бродяга сумеет укрыться. И что когда-нибудь, когда все это останется позади, они наконец смогут просто пить чай и смеяться — не притворяясь, не скрываясь, не боясь.
***
— Мисс Кейм, вы очень бледны. – Мадам Помфри деликатно приложила тонкие изящные пальцы ко лбу Кэтрин в заботливом жесте. – Жара нет. Все ли хорошо?
— День выдался волнительным, мадам Помфри, — голос Кэтрин звучал чуть хрипло, словно сорвавшийся с цепи ветер. — Столько студентов сдают экзамены. Боюсь даже представить, что еще преподнесет этот день… Может, нашествие икающих второкурсников после неудачного зелья, а может, кто-нибудь вновь превратится в свистящий чайник.
— О, без ваших любимчиков и сегодня не обошлось. Эти близнецы Уизли… Знаете, я шесть лет наблюдаю за их выходками и все жду, какая же из них станет фатальной? Это же надо умудриться…
Кэтрин невольно усмехнулась. Фред и Джордж Уизли действительно были ее излюбленными пациентами в лазарете. Они были одновременно и ее головной болью, и источником бесконечного удивления. Их изобретательность в создании шуток и розыгрышей граничила с гениальностью, а их способность выходить сухими из воды после самых невероятных выходок поражала даже видавшую виды мадам Помфри.