— Идем, котенок. Время позднее, — мягкий спокойный голос крестного звучал словно в отдалении.
Что-то говорила Андромеда, щебетала Дора.
Когда Кэтрин разомкнула глаза в следующий раз, она уже лежала в своей кровати. Рядом, посапывая и чудно раскинув неряшливые косички, уснула Дора, крепко сжимая в ладошках руку Кэт.
Кэтрин вздрогнула от легкого постукивания в окно. Лунный свет пробивался сквозь занавески, рисуя на стене причудливые тени. Она осторожно высвободила руку из цепких пальчиков Доры и подошла к окну. За стеклом, едва различимый в темноте, сидел огромный филин с письмом в клюве.
Сердце заколотилось. Она знала этот почерк. Кэтрин сжала пергамент так сильно, что края смялись.
«Дорогая Кэтрин,
Прости, что не смог попрощаться. Но я не мог смотреть, как твои глаза наполняются слезами. Йемен — это не просто задание. Каждая такая миссия — это маленький шажок к миру, что может помочь нам вернуть маму и Карла. Я не могу объяснить, но ты почувствуешь это, когда прочтешь между строк.
Будь умницей. Слушай Крестных.
Люблю тебя. Папа.»
***
Июнь 1994 год
Пыль танцевала в лучах солнца, пробивающихся сквозь высокие окна старого дома. На чердаке воздух был настоян на ароматах вековой бумаги, нафталина и древесины, словно здесь время остановилось, превратившись в осязаемую субстанцию. Кэтрин, сгорбившись над рассохшейся картонной коробкой, трепетно перебирала пожелтевшие письма, словно искала в них не просто слова, а призраки давно ушедших жизней. Каждый поблекший конверт был порталом в прошлое, в мир, который она отчаянно пыталась разгадать, словно сложную головоломку.
— И это все? Работала, лечила, сплетничала за чаем с великосветскими дамами и... все? — Тонкс недоверчиво прищурилась, в ее взгляде мелькнула искорка подозрения. — Мне не нужно быть мракоборцем, Кейм, чтобы понять: ты что-то скрываешь. Откуда такой болезненный интерес к семейному архиву?
Девушка взъерошила свой короткий ежик розовых волос, которые, казалось, жили собственной, бунтарской жизнью, и удобнее устроилась в продавленном кресле, обтянутом выцветшим бархатом. Легким взмахом палочки она аккуратно смахнула паука, осмелившегося обосноваться на подлокотнике, и тот юркнул в спасительную тень под грудой старых книг. Кэтрин тщетно попыталась отряхнуть несуществующую пыль с коленей, словно надеясь таким образом стряхнуть и ощущение неловкости, расползавшееся по телу неприятным холодом.
— Как ты думаешь... А у крестной хранятся фотографии ее семьи?
Дора резко выпрямилась, ее обычно смешливое лицо мгновенно помрачнело, словно на него набросили тень. Кэтрин не отвела взгляда, как всегда делала в детстве, когда хотела подчеркнуть серьезность своих намерений. Золотистые глаза подруги вспыхнули багрянцем, словно в них плеснули кровь, а затем в одно мгновение стали совершенно черными, без единого проблеска белка — бездонными колодцами, затягивающими в неизведанную тьму.
— Я бы на твоем месте не стала расспрашивать маму об этом, — прошептала Дора, и ее голос вдруг охрип и стал каким-то чужим, словно доносился из-под толщи воды. — Не знаю, что страшнее: Грозный Глаз в гневе или мамочка, когда речь заходит о ее сестрах. Особенно... о тетке Беллатриссе.
Кэтрин почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб. Она знала, что семья Тонкс — клубок противоречий и мрачных тайн. Знала о потерях, о трагедии Андромеды, отвергнутой своей семьей из-за любви к маглорожденному. Но слова Доры, произнесенные с такой внезапной, пугающей переменой, звучали как зловещее предостережение, как намек на нечто гораздо более глубокое и опасное, чем просто банальная семейная неприязнь.
— Беллатрисса? — переспросила Кэтрин, отчаянно пытаясь сохранить ровный тон. — Но ведь... она же…
— Она — чудовище, — закончила за нее Дора, и в ее черных, как омут, глазах промелькнула тень, похожая на первобытный ужас. — И мамочка никогда о ней не говорила. Никогда. Даже когда я была маленькой и спрашивала про тетю. Она просто замолкала, и в ее глазах... застывал такой холод, что мне хотелось убежать подальше. А тетке самое место в Азкабане.