Она подошла к окну и посмотрела на серые, низкие облака, намертво затянувшие небо. Ветер завывал за стеклом, словно вторя ее тревоге, ее тоске. Всю весну Бродяга был ее домашней тенью, ее молчаливым стражем. Он следовал за ней повсюду, преданно заглядывая в глаза, словно пытаясь прочесть ее настроение. Он спал, свернувшись калачиком у ее ног, согревая своим теплом холодные вечера. Он был ее единственным настоящим другом, ее верным компаньоном в этом тихом, уединенном уголке Шотландии.
Кэтрин любила его. Любила до боли в груди его мягкую, немного свалявшуюся шерсть, его теплый, влажный нос, его тихий, успокаивающий храп. Она рассказывала ему о своих днях, о прочитанных книгах, о своих самых сокровенных мечтах и самых темных опасениях. Он слушал молча, не перебивая, но в его умных, выразительных глазах она всегда видела бездонное понимание и безмолвное сочувствие.
То, что открылось ей ночью шестого июня, когда взбешенный и оглушенный догадкой Римус едва не сорвал с петель дверь ее маленького дома, должно было напугать ее до седых волос. Должно было вызвать заякоренный, почти рефлекторный ужас послушного и преданного министерского работника. «Сириус Блэк! На помощь! Срочно задержать!». Но вместо этого... Как легко и естественно было принять все то, что сказал этот мужчина. Как привычно и правильно было прикасаться к нему, обнять его порывисто и крепко перед прощанием, словно Кэт всегда, на каком-то глубинном уровне, знала о его истинной сути. Как она не сошла с ума, когда увидела его – раненого, бледного как полотно, лежащего на волшебных носилках, безжизненного? Пальцы обжигало ледяным холодом при каждой новой мысли о том, что все могло обернуться настоящей трагедией. Как он смог сбежать из башни? Где он сейчас? Жив ли? А, может, эта записка – всего лишь жестокая шутка тех самых неразлучных ребят?
Но с каждым днем томительного ожидания ее сердце все больше сжималось от нарастающей, гнетущей тревоги. Что, если он не вернется? Что, если его жизнь снова, уже навсегда, окажется в смертельной опасности? Она не могла избавиться от этих мыслей, они терзали ее изнутри, как острые когти, не давая ни секунды покоя. Она отвернулась от окна, чувствуя, как горячий, тяжелый ком подступает к горлу. В доме было тихо, слишком тихо, звеняще тихо без знакомого топота лап по деревянному полу, без его спокойного дыхания. Она скучала по нему так остро и безнадежно, как скучают по самому родному человеку.
Собрав волю в кулак, словно готовясь к очередному сражению с невидимым, но оттого не менее грозным противником – пустотой пергамента, – Кэтрин глубоко вздохнула. Она села за стол у окна, где последние лучи заходящего солнца золотили невесомые пылинки, танцующие в воздухе, и в который раз за этот бесконечный день приступила к письму.
«Дорогой…» – промелькнула мысль, но тут же была отброшена. Слишком банально, слишком… не то. «Многоуважаемый…» – это уже было ближе к официальному тону, но совершенно не отражало того, что она хотела сказать. Чушь какая. «Профессор Люпин…» – да, это правильно, но как-то сухо. И не забыть приписать «сэр» в самом конце, как того требовал этикет, ага. Какая глупость!
Кэтрин вздохнула, чувствуя, как легкое раздражение сменяется знакомой тоской. Надо что-то уже написать. Надо…
Она взяла перо, обмакнула его в чернильницу и, на мгновение закрыв глаза, представила его лицо – доброе, немного усталое, с теми лучиками вокруг глаз, что появлялись так редко.
«Римус».
Довольная собой, Кэтрин полюбовалась красиво выведенной завитушкой буквы «Р», словно она была произведением искусства. Это было именно то, что нужно. Просто, тепло, без лишних формальностей. Она замерла с пером над пергаментом, чувствуя, как слова начинают складываться сами собой, находя дорогу из сердца к кончику пера.
Римус,