Пишу тебе из Ароншира, где лето в этом году выдалось на редкость щедрым на солнце и тепло. Воздух здесь пахнет нагретой землей, полевыми цветами и чем-то неуловимо сладким – наверное, это спелые ягоды в лесу. Очень странно было вернуться сюда летом впервые за столько лет. Будто мне снова шестнадцать, и я с упрямством юности решила, что могу жить совершенно самостоятельно, не подозревая, сколько тишины может быть в одиночестве.
Я провела несколько дней в семье своих крестных родителей и их дочери Доры. Они все так же радушно встречают, угощают домашним сыром и травяным чаем, да-да, тем самым сбором, которым я угощала тебя перед Пасхой. Кажется, что в их доме время течет иначе – медленнее и добрее.
Я знаю, что ты сейчас занят своими делами, и я не хочу тебя отвлекать. Просто хотела поделиться с тобой этим теплом, этим спокойствием, которое дарит мне Ароншир. И, конечно, сказать, что я очень скучаю. Хогвартс… даже не знаю, как он будет выглядеть без наших вечерних бесед в кабинете. Замок без тебя – это как книга без последней главы, как мелодия без финального аккорда. Он не будет прежним, Римус. И я тоже.
Надеюсь, у тебя все хорошо. Береги себя. И знай, что здесь, в Ароншире, есть человек, который всегда рад тебе и очень ждет твоих новостей.
С теплом,
Кэтрин.
P.S. Я все еще жду того самого рассказа о славных ребятах и их удивительной карте. Не заставляй меня самой строить догадки – мое воображение, как ты знаешь, порой чересчур буйное.
Кэтрин отложила перо, чувствуя легкое облегчение, словно с плеч свалилась небольшая, но ощутимая тяжесть. Письмо получилось именно таким, каким она хотела его видеть – искренним, теплым и немного грустным, точной копией ее нынешнего настроения. Она перечитала его еще раз, внесла пару незаметных правок и аккуратно сложила пергамент, края которого легли ровно, как по линеечке.
Мысленно она дала себе обещание писать Люпину часто. Не была уверена, что ее задушевная болтовня сможет хоть чуточку скрасить его, без сомнения, трудное положение, но иную, более весомую помощь Римус все равно не принял бы. Он был слишком горд, слишком привык справляться со всем в одиночку, особенно с той частью своей жизни, что была надежно скрыта от посторонних глаз за стеной вежливой сдержанности.
Кэт невольно улыбнулась, на мгновение явив в воображении гипотетическую встречу Люпина и Нимфадоры. Яркая, как вспышка, картинка ожила перед ней: вихрь-Тонкс, бойкая и бесцеремонная, с размаху врывается в размеренную, чопорную беседу о чайных сортах, ошеломляя застенчивого Римуса совершенно нелепым вопросом и заставляя густую краску смущения заливать его бледные щеки. Кэтрин ни капли не сомневалась, что ее взбалмошная подруга смогла бы в два счета пробьет его вымученную, привычную броню, с легкостью обнажив то самое тепло и добросердечие, что всегда прятались за маской учтивой скромности.
Тревога, отпустившая ее на то короткое время, что требовалось для работы над письмом, вновь накатила, сдавив горло ледяными пальцами. За окном уже окончательно стемнело — солнце утонуло в бескрайнем травяном море холмов, и даже привычный ночной шум улицы, обычно доносившийся из деревни, затих, уступив место гнетущей тишине. Кэтрин подняла взгляд на темнеющее небо, где одна за другой проступали первые, робкие звезды. Они казались такими бесконечно далекими, такими холодными и равнодушными — точь-в-точь как ее собственное будущее, висящее на незримой нити. Каждый мерцающий огонек был безмолвным напоминанием о том, как мало она на самом деле знает и как ничтожно мало может контролировать. Интересно, а видно ли летом созвездие Большого Пса? — пронеслось в голове, и это случайная мысль отозвалась в сердце тихой, щемящей болью.
Тишина вокруг была почти абсолютной, нарушаемая лишь убаюкивающим, монотонным шелестом ветра в придорожной траве. И вдруг — шорох. Где-то позади, у самой калитки. Резкий, неожиданный. Сердце ее пропустило удар, а затем забилось с бешеной, птичьей частотой. Инстинктивно, почти не задумываясь, Кэтрин вскинула волшебную палочку, направляя дрожащий кончик в сторону звука, в непроглядную темень сада.
И из этой тесно, словно сотканный из самой ночи, появился он. Огромный, черный пес. Его могучий силуэт казался еще внушительнее в сумерках, но в движениях, в осторожной постановке лап, читалась смертельная усталость. Кэтрин замерла на мгновение, дыхание застряло в груди, и в следующую секунду она узнала. Не просто увидела — узнала каждой клеткой своего существа. Сириус.