В тот же миг все ее страхи, вся выматывающая тревога, что сидела внутри нее черным камнем, — разом отступили, испарились, унесенные приливом безудержного, всепоглощающего облегчения. Она бросилась вперед, не думая о волшебной палочке, которая выскользнула из расслабленных пальцев и бесполезно упала в траву. Она бросилась обнимать его, этого огромного волкодава, уткнувшись лицом в его густую, пахнущую пылью дорог, хвоей и ветром шерсть. Искренность этого объятия была такой сильной, такой животрепещуще настоящей, что, казалось, могла растопить любой лед, развеять любую тьму. Теплота, исходившая от него, была не только физической; это было душевное тепло, словно он принес с собой в зубах частичку того самого света, которого в ее жизни отчаянно не хватало все эти долгие дни.
Сириус, словно отвечая на ее невысказанные слова, на всю боль ожидания, лизнул ее щеку. Его язык был шершавым, как наждак, и обжигающе теплым. И тут Кэтрин смутилась, ее щеки вспыхнули огнем. Она забыла. Забыла на мгновение, что он — анимаг, что под этой могучей, знакомой до боли собачьей шкурой скрывается человек. Тот самый человек, которого она так отчаянно ждала.
Она медленно отстранилась, чтобы внимательнее разглядеть его. Пес был ужасно худ. Ребра выпирали из-под короткой шерсти жутковатыми полосами, а глаза, всегда такие глубокие и умные, казались потухшими, выжженными долгой дорогой и пережитыми испытаниями. Он выглядел изможденным, словно прошел через самые круги ада и чудом вырвался оттуда с одной-единственной целью — найти ее.
— Пойдем в дом, — выдохнула она, и голос ее прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций.
Пес преданно замотал хвостом, сделав слабый, но радостный взмах, и послушно поплелся за ней следом, его когти тихо цокали по каменным плитам дорожки.
— Сейчас, погоди немного. Еда теплая, но тебе лучше поесть чего-то более горячего… — Кэтрин на мгновение замерла в неловком порыве, ее рука непроизвольно потянулась к собачьей миске, прежде чем она осознала всю абсурдность жеста.
Тихий, хриплый смешок за ее спиной заставил ее резко обернуться. Блэк стоял в тени коридора, прислонившись к косяку входной двери. Спутанные черные волосы падали на лоб, а плащ-хламида, когда-то бывший добротной одеждой, теперь висел на нем жалкими тряпками. Измученный, исхудавший — но живой. И сейчас все, что она представляла себе в мыслях еще несколько часов назад, все эти выстроенные диалоги и жесты, казались такими нелепыми и неуместными перед лицом этой изможденной реальности.
— Я могу поесть даже с пола… Четыре дня крысы и коренья. — Его голос скрипел, как ржавая петля, с обрывистыми, сбивающимися интонациями.
Он сделал шаг вперед, и Кэтрин наконец разглядела, насколько он слаб. Движения были медленными, неуверенными, будто каждое давалось огромным усилием.
— Ты ранен? — тихо спросила она, осторожно касаясь его руки. Кожа под пальцами оказалась холодной и сухой, как пергамент.
— Не сильно. Просто… долго шел. И голоден. Очень голоден.
Кэтрин кивнула и быстро направилась на кухню. Достала глубокую тарелку, щедро наполнила ее оставшимися тушеными овощами с мясом, положила сверху ломоть хлеба и поставила перед ним. Сириус ел жадно, но почти бесшумно, словно боялся спугнуть хрупкость этого момента — момента тепла, еды и ее присутствия.
Пока он ел, Кэтрин разожгла жаровню, установила котелок и быстрыми точными движениями принялась нарезать коренья для зелья. Она чувствовала на себе его взгляд — пристальный, уставший, почти по-собачьи преданный.
— Это зелье для тебя, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце бешено колотилось где-то в основании горла. — Чтобы восстановить силы. Сними плащ, мне нужно осмотреть раны. Ты выглядишь так, будто тебя вытащили из самой преисподней.
— Возможно, так оно и было, — прошептал он, отводя взгляд к котлу. Кэтрин вздрогнула, будто от внезапного порыва холодного ветра. — Но теперь я здесь. И это главное.
Наполнив кубок густым красноватым зельем с серебристыми искорками, она осторожно поставила его перед Сириусом.
— Залпом. Вкус… на любителя.
Сириус взял кубок, на мгновение задержал на ней взгляд — темный, испытующий, — и одним глотком опрокинул содержимое. Лицо его скривилось, но ни звука не сорвалось с губ.