Пока он приходил в себя, Кэтрин заварила чай, наполнив большую кружку кипятком и бросив туда душистую смесь трав. Когда она повернулась к нему с чаем, то замерла, пойманная его взглядом.
— Это… всегда завораживает. Смотреть, как ты готовишь зелья, микстуры… Завариваешь чай. Или вяжешь, сидя в кресле. — Слова давались ему с трудом, будто рвались изнутри сквозь пелену усталости. — Это самый неловкий разговор в моей жизни, Кэтрин. Даже более неловкий, чем моя исповедь у твоего камина две недели назад. Я не думал, что ты… будешь…
— Я ждала, — тихо, но твердо ответила она. Ее голос звучал удивительно спокойно, хотя внутри все сжималось от переполнявших чувств.
— Почему? — Сириус поднял на нее глаза, и в них мелькнуло что-то неуловимое — удивление, смешанное с недоверием.
— Я не могла поверить, что ты жив. Я видела, каким тебя принесли в замок. Как тебя уносили, чтобы снова запереть. Прошло двадцать минут — и в лазарет врывается Снейп с криками, что ты сбежал… — Она сделала шаг ближе, и их взгляды встретились, больше не позволяя ни одному из них отвести глаза. — Я думала, что это какая-то ошибка. Что тебя снова…
— Гарри и Гермиона вытащили меня из кабинета Флитвика, — проговорил Сириус, и в его голосе впервые послышались нотки чего-то живого, почти невероятного. — Они прилетели на гиппогрифе. Это звучит настолько нелепо, что я сам до сих пор не верю, что это было наяву.
Сириус отошел к камину, повернувшись спиной. Его силуэт четко вырисовывался на фоне мерцающих языков пламени. Плечи были напряжены, а голос, когда он заговорил снова, звучал так, будто он продирался сквозь частые колючие заросли.
— Ты знаешь, Кэтрин, — начал он, и голос его был хриплым, будто он с силой вытаскивал слова из самого нутра, — я всегда возвращаюсь к тебе. И каждый раз, когда ухожу, думаю, что это в последний раз. Что больше не увижу твоего дома, твоего… тебя. Но я возвращаюсь. И не могу понять, почему. Каждое утро, провожая тебя к калитке, я говорил себе: «Все, сегодня я уйду в лес. Попробую снова пробраться в Визжащую Хижину». Но каждый вечер я бежал обратно… чтобы встретить тебя.
— Ты подвергаешь себя опасности, — тихо, но настойчиво сказала она. — Они все еще ищут тебя.
Сириус усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли радости — лишь горькая, темная усталость. Он обернулся, и в полумраке комнаты его глаза горели лихорадочным блеском. Кэтрин невольно сжала кулаки, впиваясь пальцами в мягкую ткань рукавов. Знакомая тревога сжимала ее сердце ледяными тисками.
— Опасность — это моя вторая натура, Кэтрин. — Его голос прозвучал приглушенно, будто пепел от прогоревшего полена. — Я всегда был в ней, и, похоже, не собираюсь с ней расставаться. Пару дней назад я показался каким-то волшебникам далеко на юге. Думаю, они ищут не в той стороне. — Его губы изогнулись в горькой усмешке. — Ты в опасности, пока я здесь. А я вместо того, чтобы лететь сломя голову подальше, стою здесь как… Как пес, который ждет у двери, даже если знает, что его не пустят на порог.
Он сделал шаг к ней, его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на ее губах. В его глазах мелькнуло что-то дикое, неукротимое, что пугало и притягивало ее одновременно. В воздухе повисла тишина, наполненная невысказанными словами и напряжением.
— Помнится, ты был весьма убедительным псом, — сказала Кэтрин мягко, с легкой усмешкой, которая, однако, не скрывала ее беспокойства.
Сириус отвернулся, снова глядя на огонь. Его плечи расслабились, но в его голосе появилась новая нотка — страстная и отчаянная.
— Знаешь, что самое идиотское? — начал он хрипло, словно спорил с невидимым противником внутри себя. — Каждое утро, провожая тебя до калитки, я твердил себе: «Все, сегодня уйду. Попробую снова проскользнуть в Визжащую Хижину». А вечером я уже бежал обратно, как самый послушный щенок, только чтобы встретить тебя. И я не понимаю, почему. Почему именно твой порог стал для меня единственным местом, куда хочется возвращаться.
— Они все еще ищут тебя, — тихо, но настойчиво повторила Кэтрин. — Каждый твой шаг на свободе — это риск.
Сириус резко обернулся, и в полумраке комнаты его глаза горели мутным огнем.
— И что с того? — его голос сорвался, в нем слышалась накопленная годами ярость и боль. — Я уже столько лет живу в этом риске, что без него, наверное, и не смогу. Но видеть страх в твоих глазах из-за меня... Это хуже, чем Азкабан.