Он сделал шаг к ней, взгляд его задержался на ее лице, скользнул по ее губам. В воздухе повисла тягучая тишина, пропитанная невысказанными словами и бурлящим напряжением. Кэтрин подалась вперед, почти неосознанно, и ее пальцы дрогнули в сантиметре от его руки.
— Я не боюсь за себя, — прошептала она. — Я боюсь потерять тебя снова.
— Я бы украл тебя, Кэтрин. Прямо сейчас. Увел бы на Клювокрыле прочь из этой сырой, пропитанной горем Британии. Туда, где солнце опаляет кожу, а море поет песни свободы. Представь: только мы, ветер в волосах и никаких призраков прошлого, цепляющихся за пятки. Ни Азкабана, ни Пожирателей. Только бескрайняя синева до горизонта. Мы бы вернулись, когда этот безумный мир остынет. Ты бы согласилась?
Его слова висели в воздухе, как натянутая струна, готовая сорваться в мелодию или лопнуть от напряжения. Сердце Кэтрин отозчалось гулким эхом, поддаваясь опасному искушению этого безумия.
Она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Кожа под пальцами была прохладной, но где-то в глубине она чувствовала сдерживаемую дрожь. Сириус зажмурился, вжимаясь в это прикосновение, как в якорь. Его большая рука накрыла ее ладонь, пальцы осторожно скользнули по ее костяшкам, запоминая каждый изгиб.
— Ты боишься за меня, — прошептал он, и голос его звучал непривычно тихо, почти обезоруживающе. — Это... ново. Я привык, что от меня шарахаются. Или мечтают сдать властям. Но не... этому.
Он сжал ее руку, не причиняя боли, но с такой силой, будто она была единственным связующим звеном с реальностью. В его глазах, подернутых дымкой усталости, Кэтрин читала не только привычную дикую решимость, но и глубинную, изъязвляющую боль — одиночества, предательства, потерянных лет. И в этот миг она с безоговорочной ясностью поняла: она не оставит его одного с его демонами.
— Я боюсь, Сириус, — выдохнула она, и голос ее дрогнул. — Боюсь, что эта свобода окажется миражом. Что ее вырвут у тебя снова, как вырывали все хорошее.
Он отпустил ее ладонь, но взгляд не отводил, в его упрямом молчании читался вызов самой судьбе.
— Мы будем осторожны, — настаивал он, и в словах его слышалась железная воля, выкованная в застенках Азкабана. — Клювокрыл быстр, а я стал тенью. И я не один. — Он бросил взгляд в темное окно, за которым угадывалась дорога к Хогвартсу. — Гарри там. Под защитой. Я не могу быть ему отцом сейчас, не могу дать ему дом. Но однажды... мы вернемся. За ним. И тогда... тогда у нас будет настоящая семья. Если ты только согласишься, я готов вечность пролежать у твоих ног в обличье пса.
Эти слова прозвучали как клятва, хрупкая и несбыточная, но наполненная такой горькой надеждой, что у Кэтрин сжалось сердце. Семья. То, что у нее отняли так давно. Гарри, мальчик, видевший лишь потери. И Сириус, его крестный, сам нуждающийся в спасении.
Медленно, почти не дыша, она прильнула щекой к его груди, ощущая под тонкой тканью ребра и бешеный стук сердца. Сириус замер, будто боялся спугнуть это мгновение. Она обняла его за спину — нежно, бережно, как когда-то обнимала испуганного пса у камина. И тогда в нем что-то надломилось. Он резко, почти с отчаянием, притянул ее к себе, сомкнув руки на ее спине так крепко, что стало больно. В этом объятии не было нежности — лишь голодное, яростное признание в одиночестве и отчаянная потребность в тепле.
Все вокруг потеряло значение. Время остановилось, оставив их на краю пропасти, затянутой туманом неизвестности. Сириус с его израненной душой и робкой мечтой о будущем. Она — с ее отказом отпускать его, несмотря на все доводы рассудка.
Его лоб коснулся ее лба. Они замерли в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев. Кэтрин знала: если он исчезнет сейчас, если эта хрупкая нить порвется, ее сердце умрет вместе с ним. Но чувствуя его дыхание на своей коже, она понимала — это не мимолетное увлечение. Это та самая, всепоглощающая стихия, что приходит, когда ее совсем не ждешь. Даже сейчас, видя перед собой изможденного, надломленного человека, она видела лишь свет в глубине его израненной души. И была готова стать для него этим светом.
— Сириус, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала стальная решимость. — Я не позволю тебе уйти одному. Это безумие, но я не могу тебя потерять. Сегодня ты отдохнешь. А завтра... завтра мы улетим. Найдем место, где ты сможешь дышать свободно.
— Моя отважная Кэтрин... — его голос сорвался на полуслове, вместив в это молчание всю благодарность, на какую только был способен.