Кэтрин вздохнула, вспоминая мамино упрямое, усталое лицо, ее натруженные, но всегда теплые руки, вечно занятые заботой о ком-то, ее отчаянные попытки сохранить видимость нормальности в мире, который стремительно и необратимо терял ее.
— Когда мне было пять, проявились мои способности, — тихо начала Кэтрин, прикрыв глаза и уткнувшись щекой в теплую ключицу Бродяги. — Отца постоянно не было, и маме приходилось справляться со мной одной. Не могу винить ее за ту холодность, что появилась потом. Потом родился Карл, и отец привел коллег-целителей, чтобы обследовать мальчика. Карл не имел в себе ни крупицы магии, а значит, не принадлежал к «этому» миру.
Она сделала паузу, чувствуя, как подкатывает давняя, знакомая горечь.
— Обстановка становилась все страшнее. Целые семьи пропадали без вести, а отец был медиком в отряде мракоборцев. Он решил, что безопаснее будет, если мама и Карл перестанут быть частью мира, опасного для них. Они никогда не вспомнят ни меня, ни отца. В первый раз на вокзал Кингс-Кросс меня провожала твоя кузина Андромеда.
— Обожаю ее, — голос Сириуса прозвучал мягко, с неподдельной нежностью. Он улыбнулся, и Кэтрин почувствовала, как его губы коснулись ее волос. — Андромеда всегда была самой человечной из моих родственников. Кто бы мог знать…
— Три года спустя отец погиб за день до Хэлоуина. А через несколько дней…
Ком застрял в горле, перекрывая дыхание. Блэк крепче обнял ее, и она явственно услышала, как скрипнули его зубы. Они почти не говорили о том времени. Это было слишком больно, слишком свежо, даже спустя столько лет. Практически в один день они оба оказались заперты в клетках собственной скорби и потерь.
— Идем. Нам правда пора, — тихо сказала Кэтрин, выдыхая в его куртку. — Спасибо, что…
Блэк молча кивнул и в следующее мгновение превратился в огромного лохматого пса. Кэт ласково погладила его между ушей, невольно улыбаясь радостному вилянию хвоста. Находиться в его присутствии было настолько естественно — в любом из его обликов, — что девушка порой задавалась вопросом: не приворот ли это? Без теплого бока Бродяги долгие зимние месяцы в Хогвартсе казались бесконечными. А эти наполненные перелетами дни стали самыми спокойными и по-своему счастливыми моментами за долгие годы. Блэк легко подхватывал разговор, много шутил, постепенно возвращаясь к жизни. Его голос терял надтреснутость от вынужденного многолетнего молчания, а исхудавшее тело, благодаря заботе Кэт и ее зельям, наконец начало приобретать человеческие очертания.
Думать о завтрашнем дне было страшно. Июнь почти закончился, а значит, скоро придется что-то решать: возвращаться в Хогвартс, к привычной, но ставшей чужой жизни, или… или исчезнуть. Раствориться в безвестности, пока буря внутри не утихнет.
Клювокрыл царственно поднял голову, уставившись на Кэтрин золотистым глазом. Девушка ласково прикоснулась к теплым перьям над его клювом, нежно почесав. Зверь блаженно наклонил голову, подставляя под ладонь особенно чувствительные места. Он был необычайно умным созданием и невероятно выносливым. Немногие магические существа способны были нести двух всадников всю ночь и к следующему вечеру быть готовыми к новым приключениям.
— Движемся на юг. Хочу наконец увидеть море и как следует отлежаться, — с хрустом в спине потянулся Бродяга, уже снова в человеческом облике, и протянул к Кэтрин руки, намереваясь помочь ей взобраться первым.
Но Клювокрыл, издав звук, похожий на карканье, опустился перед девушкой на одно колено, подставляя спину так низко, чтобы она могла забраться самостоятельно.
— Вот же ревнивый! Ну зачем ты это сделал? — Сириус с досадой посмотрел на гиппогрифа, но тот лишь с вызовом глянул на него, явно довольный собой. — Кормишь его, а он…
Кэтрин рассмеялась тихо и весело, ловко взбираясь на теплую спину и бережно почесывая Клювокрыла по шее. Гиппогриф недобро скосил глаз на Сириуса, угрожающе пощелкивая клювом. Блэк, ворча, забрался следом, обнял Кэтрин за талию одной рукой, а второй поправил рюкзак.
— Держу пари, он любит тебя больше, — прошептал Сириус ей на ухо, его дыхание щекотало кожу.
— А ты ревнуешь?
— Еще бы, — ответил он, и его пальцы чуть сильнее сжали ее талию. — Я единственный зверь, кого ты можешь так гладить.