– Спасибо, – тихо сказала Кэтрин, обхватив кружку руками, словно греясь о нее.
– Не за что, – Сириус сел напротив, отломил кусок хлеба и залпом выпил протянутую ею мензурку. На мгновение скривился, но тут же вернул лицу прежнее выражение. – Кто-то же должен следить, чтобы ты не умерла с голоду, пытаясь поджечь Средиземноморье.
Она бросила в него смятой салфеткой, но в ее глазах уже не было гнева. Только усталое принятие и та тихая, едва зарождающаяся благодарность, которую они еще только учились выражать не через колкости, а через молчаливое понимание.
Они ели молча, под звук прибоя и крики чаек. И даже пригоревшая сковорода в раковине казалась уже не символом провала, а всего лишь забавной деталью их общего утра. Еще одной ниточкой, связывающей их странную, только начинающуюся жизнь вместе.
***
Тишину разорвал сдавленный, животный стон. Не крик, а звук, полный такого первобытного ужаса, что по коже побежали мурашки. Сириус дернулся на узком диване, сбросив на пол тонкую простыню. Глаза его были широко раскрыты, но видели они не темные своды каменной хижины, а сырые стены Азкабана, искаженные тени от факелов и приближающиеся, безликие капюшоны Дементоров. Его сердце колотилось, как птица в клетке; дыхание перехватило. Он не понимал, где он. Он был там. Снова там.
В углу комнаты, служившей им и спальней, и гостиной, послышался шорох. Из-под тонкого полога на кровати появилась Кэтрин, зазвучали ее быстрые, легкие шаги босых ног по прохладному камню. Она не кричала «Что случилось?», не звала его по имени. Она уже знала.
Кэтрин метнулась не к нему, а к большому глиняному кувшину с водой в углу комнаты. Засунула в него обе руки по локоть, заставив воду захлестнуться через край. Этот кувшин был заколдован на поддержание определенной температуры. На секунду она замерла, давая ледяной, колючей влаге забрать все тепло. Затем бросилась к дивану и прижала ледяные, мокрые ладони к его вискам, потом — к шее, к груди, туда, где кожа пылала жаром паники.
— Сириус, — ее голос был тихим, но твердым, как сталь. — Это вода. Чувствуешь? Это вода. Она холодная. Ты на Сицилии. Ты дома. Ты не там.
Резкий, шокирующий холод ворвался в горячий кошмар его сознания, как удар током. Он дернулся, ахнул, и его взгляд наконец сфокусировался на ее лице. Не на призраках из прошлого, а на ее живых, полных тревоги глазах.
— Кэт… — это было не имя, а хриплый, сорванный выдох.
— Я здесь, — она не убирала рук, продолжая держать их на его коже, как якоря, не дающие ему уплыть обратно в пучину воспоминаний. — Дыши. Со мной. Вдох. Выдох.
Он схватил ее за запястья — не чтобы оттолкнуть, а чтобы убедиться, что она настоящая. Его пальцы дрожали. Он судорожно глотнул воздух, пытаясь поймать ритм ее дыхания.
— Я… я слышал их… Они говорят… Голоса… — прошептал он.
— Смотри на меня. Здесь только я, — Кэтрин гладила его лицо. Осторожно взяв его руку, положила к себе на шею, туда, где сильно бился пульс на сонной артерии. — Почувствуй меня. Это я.
Он смотрел. На ее лицо, освещенное лунным светом, пробивающимся через ставни. На ее мокрые руки, с которых на его грудь и шею капала холодная вода. Постепенно дрожь стала стихать. Ужас в глазах отступил, сменившись изможденной пустотой и стыдом.
— Прости, — он опустил голову.
— Не смей извиняться за это, — ее голос смягчился. Она отняла руки и быстро вытерла их о простыню. — Ложись.
Он послушно лег. Она не ушла. Опустилась на холодный каменный пол и положила свою уже теплую руку ему на лоб, стирая бисеринки пота.
— Спи. Я посижу.
— Не надо…
— Надо, Сириус.
Он закрыл глаза. Ее пальцы медленно водили по его виску, сметая остатки кошмара. Дыхание выравнивалось, становилось тяжелым и ровным. Он не спал — он просто лежал, прижавшись щекой к ее ладони, слушая, как где-то за стенами бьется о скалы море. Кэтрин пристроила голову на край его подушки, едва-едва коснувшись губами его брови. Глядя, как его лицо расслабляется, девушка спокойно вздохнула. Она сидела так, пока первые лучи солнца не начали золотить край окна. Она не произнесла больше ни слова. Ее молчаливое дежурство было красноречивее любых утешений. Это был не романтический жест. Это была работа целителя. Работа по возвращению его из тьмы. И она делала ее без единой жалобы.