***
Первый луч солнца, жесткий и точный, как лезвие, разрезал темноту под веком. Сириус вздрогнул, прежде чем осознал: не вспышка заклинания, а всего лишь утро. Не сырые камни Азкабана, а шершавая беленая стена. Тишину нарушал только ровный гул прибоя и… тихое, ровное дыхание рядом.
Он приподнялся на локте. Кэтрин сидела на голом каменном полу, склонившись боком к его дивану, погруженная в глубокий, истощенный сон. Всю ночь она просидела здесь, на страже. Длинные волосы цвета темного кофе распустились по краю его подушки и ее плечу, сливаясь в один теплый, живой поток. Одна рука бессильно лежала на одеяле, длинные пальцы расслаблены. Тонкая бретелька ночной рубашки сползла, открывая хрупкую ключицу и гладь плеча, по которому рассыпались веснушки.
Осторожно, не дыша, он спустил ноги с дивана и встал на колени перед ней. Его пальцы, привыкшие к грубой силе, с невероятной нежностью скользнули под ее колени и спину. Она что-то прошептала, повернувшись к его груди, но не проснулась. Он поднял ее, подавил животное желание оставить ее спать у себя на груди, и уложил на свое еще теплое ложе, накрыл пледом. Она связала для него этот плед. Его рука на мгновение задержалась на щеке девушки, смахнула прядь с закрытых глаз.
И память ударила, резкая и ясная.
Другой дом. Другой холод. Шотландия, Ароншир. Иней на стеклах. Он, в облике Пса, на коврике у камина. Каждое утро он просыпался первым и наблюдал, как свет выхватывает из полумрака ее лицо на подушке. Она была его спасительницей, его якорем, но не его. Между ними лежала пропасть молчания и невысказанного страха. Он смотрел на нее сквозь призму собачьего восприятия, чувствуя лишь смутную, животную преданность и горечь, что не может сказать ей ничего.
Теперь она была здесь. Его. Дышала его воздухом. Спала на его подушке.
Мысли, как назойливые мухи, тут же полезли в голову: нужно навестить Клювокрыла в гроте, принести ему свежей рыбы. Написать Гарри… Письмо мальчику было постоянной, ноющей болью. Что он мог сказать? Что ему снится его отец? Что он, Сириус, сбежал на солнечный остров с женщиной, пока Гарри вынужден вернуться к ужасным родственникам? Слова казались пустыми и предательскими.
Его взгляд снова упал на Кэтрин. И тут, как удар кинжалом в солнечное сплетение, — воспоминание о вчерашнем письме, аккуратно сложенном на столе в шкатулку с такими же письмами. От Римуса.
Тихая, ядовитая змея ревности сжала его горло. Он знал, что между ними ничего нет. Знал, что Римус — друг. Но черт возьми, он был здесь. Он, Сириус, должен быть единственным, чьи письма заставляли ее улыбаться. Почему Люпин, с его вечным спокойствием и этой… этой нормальностью, должен присутствовать в их убежище, в их хрупком мире, который Сириус выстроил ценой такого риска?
Он резко развернулся, с силой сжав кулаки. Кофе может подождать. Сначала — море. Холодная вода. Нужно было уйти, пока эта ядовитая мысль не вырвалась наружу и он не наговорил ей глупостей.
Блэк быстро нацарапал на клочке какого-то черновика записку и бросил поверх письма Римуса. Он вышел из хижины, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. Не чтобы разбудить ее. Чтобы заглушить тихий, надсадный голос внутри, который шептал, что его самая страшная битва — не с Пожирателями, а с призраками в собственной голове. И самым коварным из них был не ужас Азкабана, а страх, что он никогда не будет достаточно хорош, чтобы быть ее единственным миром.
***
Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в багровые и лиловые тона, а его все не было. Воздух над раскаленными камнями колыхался, словно жидкий. Пахло морем, сухой полынью и слабым ароматом жасмина, плещущегося у стены хижины. На плетеном столике рядом стояла пустая тарелка — сегодняшняя яичница была признана съедобной и даже съедена без происшествий.
Кэтрин сидела в глубоком плетеном кресле, а ее крючок мерно поблескивал, вытягивая петлю за петлей из тонкой, белоснежной хлопковой пряжи. Она вязала ажурные занавески для спальни — легкие, чтобы пропускать морской бриз, но плотные, чтобы утром солнце не будило Сириуса слишком рано. Ритмичное движение успокаивало нервы.