Тревога, тихая и навязчивая, снова подползла к сердцу. Сириуса все не было. Мысли путались, рисуя самые страшные картины: погоню, засаду, одинокую смерть в море…
Она уже почти решила было пойти искать его, броситься на поиски с зажженной палочкой, как вдруг ее взгляд упал на далекое побережье. Внизу, у самой кромки воды, где волны лениво лизали темный песок, сидел одинокий силуэт. Сгорбленный, неподвижный. Даже на таком расстоянии она узнала его — широкие плечи, знакомый наклон головы… Целый и невредимый. Просто сидел и смотрел на уходящее солнце. Вся тревога разом вышла из нее с тихим, сдавленным вздохом облегчения.
Руки разжались. Она не стала махать ему, не стала кричать или спускаться вниз. Она поняла. Ему нужно было побыть одному. Своими демонами, своими мыслями, своей болью. Она знала эту потребность — иногда тьма внутри требовала тишины и одиночества, а не утешения. Она осторожно взяла оба письма, унесла их внутрь дома и спрятала в ящик стола. Они подождут. Сейчас не время отправлять вести в другой мир. Она вернулась на террасу, села в свое кресло и, подобрав ноги под себя, продолжила смотреть на него. Она не могла разделить его тьму, но могла быть маяком — теплым, нерушимым, верным. Она будет ждать. Пока последний луч солнца не угаснет, пока звезды не зажгутся одна за другой, пока он не будет готов вернуться к ней.
***
Ночь в хижине была густой и непроглядной, словно ее вырезали из куска угля. Тишину разрывали лишь резкие, нервные звуки из-за занавески, отделявшей крошечную кухню.
Сириус стоял спиной к комнате, сгорбленный над столом. Его плечи были напряжены до дрожи. Он яростно пытался насыпать кофе в джезву, но пальцы не слушались, выскальзывали, и горькие зерна рассыпались по грубой поверхности, словно черный песок. Проклятие, вырвавшееся из его губ, было сдавленным и злым. Чайник упрямо не хотел закипать, лишь издавал тихое шипение. Каждая секунда ожидания казалась Сириусу личным оскорблением. Он нервно дергал рукой, поправляя рукава широкой рубахи, и эта привычка, когда-то такая элегантная и небрежная, сейчас выглядела как признак крайнего раздражения.
Кэт лежала на своей кровати под низким пологом, не двигаясь, притворяясь спящей. Она лишь приоткрывала глаза, следя за его тенью, корчащейся в слабом свете от очага. Она знала, что лезть сейчас — все равно что сунуть руку в клетку к взбешенному дракону.
Раздался резкий, хрустальный удар — и звон рассыпавшихся осколков. Он швырнул пустую чашку в каменную стену. Наступила мертвая тишина, густая и тяжелая. Потом — скрип двери, порыв влажного ночного воздуха, и его шаги, быстрые и яростные, затихшие вдали.
Только тогда Кэт спустила ноги с кровати. Она не вздыхала и не ругалась. Молча, с зажженной палочкой, она принялась собирать осколки глины, один за другим, аккуратно складывая их в газету. Ее движения были скупыми и точными. Она не стала делать кофе. Вместо этого она достала из аптекарского шкафчика, уже не импровизированного, а вполне достойного, несколько бумажных пакетиков с травами — ромашку, мяту, немного корня валерианы. Знакомыми, отточенными движениями она приготовила успокоительный сбор, зная, что он все равно не станет его пить, но это был ее долг — предлагать. Ее способ сказать «я здесь», не произнося ни слова.
Он не спал уже третью ночь. С тех пор, как пришло то письмо от Гарри. Мальчик писал срывающимся почерком о кошмаре, о том, как он видел глазами змеи, видел, как был убит старый маггл.
Сириус метался по хижине и окрестностям, как пантера в клетке, куря одну сигарету за другой, его лицо застыло в суровой, неизменной хмурости. Он лихорадочно перебирал варианты ответа — то яростные, полные гнева и жажды мести, то осторожные, отеческие, — и все они казались ему неправильными, недостаточными, предательскими.
Кэт понимала. Она понимала его бессилие. Он был прикован к этой проклятой скале, как призрак, в то время как его крестный сын сражался с демонами, которых Сириус знал куда лучше. Он был обязан защищать, но не мог. Он должен был утешать, но слова застревали комом в горле, отравленные собственной болью. Она налила готовый отвар в его любимую кружку и поставила на стол, чтобы жидкость слегка остыла. Потом завернулась в платок и тихо вышла на улицу.