— Это была ромашка с мятой, мистер Блэк, — она толкнула его в плечо, но он уже поймал ее руку и притянул к себе.
Уже не для поцелуя и не для того, чтобы обнять, а мягко, жадно — просто чтобы держать. Чтобы чувствовать, что он здесь, с ней, а не там, в своих демонах.
— Знаешь, — он прошептал ей в волосы, — а ты очень страшная, когда злишься.
— Так и задумано, — пробормотала она в его грудь. — Чтобы неповадно было.
И они стояли так, слушая, как море откатывается от скал, унося с собой часть их тревог. Злость отступила, оставив после себя лишь усталость и тихую, почти невесомую надежду.
***
Предрассветная синева робко заглядывала в окно маленького домика на отвесном сицилийском побережье. Было еще темно, но уже не по-настоящему темно — мир замер в хрупком промежутке между сном и явью.
Кэт проснулась первой, как это часто бывало. Ее сознание всплывало из глубин сна постепенно, словно сквозь толщу теплой морской воды. Первым делом она ощутила его — теплый, плотный вес Сириуса рядом, его глубокое, ровное дыхание. Он спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, обеими руками с силой обнимая ее, будто боясь, что его унесет течением. Так он спал с тех пор, как они стали делить одну постель.
Кэтрин не двигалась, боясь потревожить этот хрупкий мир. Ее взгляд скользнул по знакомым очертаниям его спины, по рельефу лопаток, выступавших под загорелой кожей. Два месяца на Сицилии сделали его другим. Коротко остриженные в начале их побега волосы отросли, превратившись в мягкую, колючую щетку, которую она обожала трогать ладонью. Кожа, годами не видевшая солнца, приобрела ровный загар, отчего шрамы и татуировки выглядели уже не отметинами страдания, а частью его силы. Тело, наконец окрепшее, потеряло иссушенную худобу Азкабана. Он снова становился собой. Медленно. Неохотно. Но становился.
По утрам он бегал вдоль кромки прибоя, и Кэт иногда следила за ним с террасы — сначала шатающимся и неуверенным, потом все более быстрым и легким. Когда к ним прилетал Клювокрыл после ночной охоты, они даже устраивали бег наперегонки.
Кэтрин не удержалась. Тихо, чтобы не разбудить, она коснулась губами его кожи у основания шеи, между лопаток — там, где была старая татуировка, смысла которой он так и не объяснил, — а затем на пояснице, чуть выше края простыни. Он вздохнул во сне, его тело дрогнуло. И сквозь сон, губами, прижатыми к ткани подушки, он выдохнул что-то хриплое, едва слышное.
— Люблю… — прошептал он сонно, так тихо, что это можно было принять за шум ветра в ставне.
Сердце ее сжалось. Он говорил это ей только так — в бреду сна, в полусне, в те мгновения, когда сознание полностью отпускало контроль. Вслух, при свете дня, эти слова не слетали с его губ. Они тонули глубоко внутри, заваленные обломками прошлого и страхом перед будущим.
Сердце Кэт забилось чаще — не от испуга, а от той дикой, необъяснимой химии, что возникала между ними каждую ночь. Она вспомнила, как всего несколько часов назад эта самая спина, по которой сейчас скользили ее поцелуи, была напряжена под ее ладонями. Как его дыхание, сейчас ровное и спокойное, срывалось на низкий стон у нее над ухом. Как его пальцы, сжимающие сейчас подушку, впивались в ее бедра с такой силой, что наутро оставались синяки — молчаливые, тайные отметины, будто шрамы от битвы, в которой они оба искали спасения.
Их близость никогда не была нежной. Она была взрывом — обоюдно жадной, отчаянной попыткой выжечь друг из друга всю боль, тоску и отчаяние голодом по телу другого. Это был яростный танец, в котором они пытались убежать от призраков прошлого, находя спасение в жаркой, сиюминутной реальности. Он был грубым, отчаянным, а она принимала его таким, отвечая той же дикой энергией, оставляя алые полосы на его спине и следы укусов на шее, потому что в этом огне они оба очищались, чтобы к утру, как сейчас, лежать истощенные и умиротворенные.
И этот шепот, этот сонный, непроизвольный вздох «люблю» был для нее большей наградой, чем все нежности на свете. Потому что он шел не из вежливости, не из долга, а из самой глубины его существа — из того темного места, куда он больше никого не пускал.
Она прижалась щекой к его лопатке, чувствуя под кожей ровный, мощный ритм его сердца. Ее дикий, сломанный человек. Ее любовь. Ее тихая война.
***