Тишина на террасе была теплой и полной, как разлитый в кружке кофе. Солнце, еще нежное, золотило края облаков и играло бликами на спокойной глади моря. Кэт, укутанная в его просторную рубашку, чувствовала под босыми ногами шершавое дерево дивана, а под его ладонью — легкое, почти ленивое тепло.
Его пальцы медленно скользили по ее голени, рисуя невидимые узоры, а взгляд был прикован к горизонту, но видел, казалось, что-то далекое, нездешнее.
— Мне снилось, что я пришел к ним, — начал он тихо, и голос его звучал не как обычно — с привычной хрипотцой и насмешкой, — а мягко, задумчиво. — Осень. Золотая. Во дворе у их дома. Листья кружились, и Джеймс пытался поймать один, такой важный, с этой своей ухмылкой… а Лили смеялась над ним. — Он сделал глоток кофе, и тень улыбки тронула его губы. — Гарри спал в коляске. Щеки розовые, ресницы… светлые, как у Лили. Совсем кроха.
Ладонь его на мгновение замерла, будто он ловил ощущение того сна, того осеннего воздуха.
— Они… перебранивались. Из-за того, куда поставить качели для Гарри. Джеймс хотел под старым дубом, а Лили — под яблоней, чтобы весной лепестки падали на малыша. Говорили глупости, совершенно идиотские, и… — он покачал головой, — и так невероятно любили друг друга. Это витало в воздухе. Как запах дыма и яблок.
Он повернулся к ней, и в его глазах не было привычной боли. Была легкая грусть, но светлая, чистая — впервые за долгое время, что он понемногу рассказывал о лучшем друге.
— И знаешь, о чем я подумал, проснувшись? — Он посмотрел на нее прямо, его пальцы снова ожили, легонько сжали ее лодыжку. — Лили бы тебе понравилась. Очень. Вы бы… нашли о чем поговорить. Она бы оценила твой вкус на крепкие выражения и твое умение швыряться чем попало в моменты ярости.
Кэт не засмеялась. Она положила свою руку поверх его, сжала ее.
— А она бы одобрила? — тихо спросила она. — Того, что ты здесь. Со мной.
Сириус наклонился вперед, притянул ее к себе, прижавшись лбом к ее виску. Его дыхание смешалось с ее дыханием, пахло кофе и морем.
— Она бы сказала: «Наконец-то, Блэк, ты сделал что-то умное», — прошептал он.
Тишина повисла на несколько секунд слишком тяжелой, слишком хрупкой. Легкость сна о Поттерах испарилась, как пар от кофе. Взгляд Сириуса, только что теплый и рассеянный, сфокусировался на чем-то внутри него самого, став острым и колючим. Его пальцы на ее ноге непроизвольно сжались — не больно, но ощутимо, — будто рефлекторное движение, чтобы ухватиться за что-то реальное, пока почва уходит из-под ног.
Он отвел глаза обратно к морю, но теперь смотрел не на красоту утра, а сквозь нее, в какую-то свою внутреннюю бурю.
— Пришло письмо от Люпина, — выдохнул он слова, будто они были отравлены. Сириус сделал глоток кофе, сморщился, будто это была полынь. — Он там… устроился. В архиве. Временная работа, уже третья за лето… — Сириус изобразил что-то похожее на усмешку, в которой не было ни капли веселья. — Нормальная жизнь. С бумажками. С девяти до шести. Несмотря на… все. А я здесь. Сижу на этом проклятом диване и глажу твои ноги.
Его голос срывался, набирая обороты, обрастая шершавостью невысказанной годами горечи.
— И я знаю, что это грешно. Знаю, что я виноват перед ним по самые уши. Я считал его предателем, я… — он замолчал, сжимая кружку так, что костяшки побелели. — И эта злость… она… она не чистая. Она вся в вине. Я ненавижу его еще и за то, что я ошибся. Я поверил Хвосту, а его… его считал предателем. Двенадцать лет. И каждый раз, глядя на него, на его письма, я это помню. И ненавижу себя, а это…
Его голос сорвался на последних словах, став тихим и опасным. Сириус глухо зарычал, и в его глазах заплясали демоны ревности и вины, сплетаясь в один ядовитый клубок.
— А ты… Ты весь прошлый год заботилась о нем. Он провожал тебя. Он был рядом, когда тебе было плохо. Если бы я не… не открылся тогда, в ту ночь… если бы не вломился в твой дом, как призрак… Он бы уже давно… Он бы… Не говори, что это не так. Не успокаивай.
Он не договорил, сжав челюсти, смотря куда-то мимо Кэт. Стена между ними выросла мгновенно, наглухо забитая его личными демонами. Он был там, по ту сторону, в аду собственного изготовления, и не собирался выпускать ее к себе.
Кэт чувствовала, как внутри у нее все закипает. Не злостью на него. Никогда на него. А яростным, бессильным желанием проломить эту стену кулаками, разбить ее в щепки, добраться до него и вытащить наружу. Но ее терпение было выковано в годах одиночества и борьбы. Она не отдернула ногу. Не стала кричать. Она медленно опустила свою кружку, поставила ее на пол. Потом так же медленно наклонилась вперед и положила свою ладонь поверх его сжатого кулака, в котором он сжимал свою боль, свой гнев, свою ревность.