— Сириус, — произнесла она тихо, но твердо, заставляя его имя звучать как заклинание. — Я здесь. С тобой. Не с ним.
Молчание стало тяжелым и непроницаемым, как свинец. Все то тепло, что было между ними секунду назад, вымерло, вытесненное ледяным сквозняком его внутренней бури.
Сириус резко убрал руку с ее ног, словно обжегшись. Его лицо закрылось, стало отстраненным и каменным — маской, за которой бушевало все то, что он не мог и не хотел выпускать наружу. Он встал, движения его были резкими, угловатыми, и без единого слова направился прочь с террасы.
Кэт не стала звать его. Не вскочила, не попыталась остановить. Она знала этот уход. Он был отточен за месяцы отшельничества — инстинктивная потребность затвориться, спрятаться, зализать раны в полном одиночестве, где никто не увидит его слабости.
Он не пошел бродить по пляжу. Быстрым шагом добравшись до нужного грота, он шагнул в пристанище Клювокрыла. Там пахло пылью, сеном и чем-то диким, звериным. Гиппогриф, услышав шаги, лениво повернул величественную голову; клюв его щелкнул в тишине.
Сириус прислонился спиной к грубой каменной стене и медленно съехал на землю, поджав колени. Он запустил пальцы в свои короткие, колючие волосы и сжал их, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала его изнутри.
Клювокрыл, хрипло ворча, подошел ближе и тыкнул его клювом в плечо — нежно, со странным животным пониманием. Сириус не оттолкнул его. Он просто сидел там, в полумраке, в компании существа, которое, как и он, было изгоем, существом на грани двух миров, и слушал, как тихий, сдавленный рык вырывается из его собственной груди. Это был звук абсолютной, невыразимой словами агонии.
А Кэт осталась на террасе, сжимая в руках остывшую кружку. Ее терпение было титаническим, да. Но иногда оно стоило ей всех сил.
***
Тяжелую, гнетущую тишину разорвал странный шипящий звук, доносившийся из глубины хижины, — а вслед за ним поплыл насыщенный травяной аромат, смешанный с чем-то острым, почти озоном после грозы.
Сириус, все еще сидевший на диване с потухшим от тяжелых мыслей взглядом, поднял голову. Уголок его рта дернулся в непроизвольной улыбке. Он узнал этот звук. Это был звук алхимического перфекционизма. Он поднялся и заглянул в дверной проем. Кэт стояла у очага, где обычно висел котел. Сейчас в нем булькала и переливалась всеми цветами радуги густая жидкость. Она держала в одной руке маленькую фарфоровую чашечку, на которой лежала щепотка чего-то искрящегося, а другой — длинной стеклянной палочкой помешивала зелье; ее брови были сведены в сосредоточенном усилии. На кончик носа упала капля пота, и Кэт сдула ее, не отрываясь от процесса.
— Снова творишь адское варево? — прокомментировал он, прислонившись к косяку. В его голосе вновь зазвучали знакомые нотки легкой насмешки, но теперь они были теплыми, почти нежными. — Предупреждаю, если оно снова взорвется, как вчера, новой посуды не будет. Будем есть суп из шляпы.
Кэт даже не повернулась, полностью поглощенная процессом.
— Это не «адское варево», — отчеканила она, аккуратно подсыпая искрящийся порошок в котел. Жидкость вспыхнула нежным перламутровым светом и зашипела одобрительно. — Это усовершенствованная формула укрепляющего нервную систему эликсира. С добавлением экстракта пламенного рута для… ну, в общем, тебе это не нужно.
— Нервную систему? — он фыркнул, скрестив руки на груди. — Мне кажется, после жизни со мной тебе нужно варить его в промышленных масштабах. Бочками.
— Уже варю, — парировала она, наконец оторвавшись от котла и бросив на него взгляд, полный вызова. — Это как раз твоя порция. Только не пей сразу, а то отрастет хвост… Ай, погоди, он уже есть. Ну, тогда чувство юмора. Не уверена, что хуже.
Он рассмеялся — коротко, хрипло, но искренне. И подошел поближе, заглядывая через ее плечо.
— Выглядит… опасно. А пахнет как та самая тушеная капуста, которую ты пыталась приготовить на прошлой неделе. Та, что сбежала из кастрюли и заставила плакать даже чайник.