Он посмотрел на конверт в своей руке, потом на ее вызывающее лицо, и сдался.
— Ладно, ладно! Ты права! Я упрямый осел! Довольна? — Он повернулся и направился прочь, к спальне, бормоча себе под нос: — Осел, который сейчас пойдет и высохнет, прежде чем простудиться и стать обузой для своего личного целителя…
Их перебранка, их привычный, почти ритуальный танец вокруг болезненных тем, стихла, оставив после себя легкое напряжение. Конверт так и остался лежать на столе нераспечатанным. Кэт медленно провела ладонью по шершавой поверхности стола, чувствуя, как между ними снова натянулась невидимая струна — струна его старых обид и ее нового выбора.
***
Ночь заглянула в окно хижины, но покой ей был не свой. Сириус метался на кровати, его сон был тревожным, прерывистым. Сначала он бормотал что-то неразборчивое, потом дыхание участилось, стало сдавленным — будто тюремные стены снова смыкались вокруг него.
— Нет… — вырвался сдавленный стон. — Не… не здесь… Отстаньте…
Его тело дернулось, пальцы впились в простыню, будто пытаясь уцепиться за что-то реальное. Сквозь веки мерещились тени дементоров, леденящий холод, проникающий в самые кости, и тихий, навязчивый шепот, сулящий лишь безысходность.
— Сириус. — Сквозь кошмар пробился теплый, твердый голос. Руки коснулись его плеч. — Проснись. Ты здесь. Со мной.
Он резко рванулся, глаза распахнулись, в них читался животный ужас. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле. В темноте с трудом различал ее черты.
— Кэти? — голос сорвался на шепот.
— Я здесь, — повторила она мягче, ее руки не отпускали его, твердо и уверенно удерживая в реальности. — Это просто сон. Азкабан далеко.
Он сглотнул ком в горле, позволив ей притянуть себя. Лег, уткнувшись лицом в ее живот, в теплую, тонкую ткань ночной рубашки. Вдыхал ее запах — травы, моря и чего-то неуловимого, что было просто ею. Его собственное, живое противоядие от всех кошмаров. Ее пальцы медленно водили по его спине, по коротким колючим волосам на затылке, смывая остатки ужаса.
— Глупый, — прошептала она куда-то в темноту над его головой. — Боится писем, а не боится нырять в шторм.
Он не ответил. Уже засыпал, дыхание выравнивалось, становясь глубоким и ровным. На этот раз сны обходили его стороной.
Он был дома.
***
Вечерний воздух на террасе был теплым, напоенным ароматом моря и дикого розмарина. Сириус растянулся на диване, закинув ноги на подлокотник, а Кэт сидела у его ног, перебирая травы для вечернего чая. Идиллию, как это часто бывало в последнее время, разорвал резкий звук крыльев.
На перила, тяжело дыша, уселась белоснежная сова Букля. К ее лапке был привязан не просто конверт, а целый сверток, перевязанный бечевкой. Сириус поднялся, как по тревге. В его движениях не было прежней расслабленности, лишь привычное уже напряжение. Он снял письмо, сунул птице кусок хлеба, и та, не отдыхая, тут же улетела обратно, словно чувствуя важность послания.
Блэк развернул пергамент. Его глаза пробежали по строчкам, написанным срывающимся, взволнованным почерком. Сначала он хмыкнул, потом провел рукой по лицу с усталой усмешкой. Но Кэт, сидевшая рядом, заметила, как его пальцы замерли на нескольких строчках в конце письма. Как его брови медленно поползли к переносице, а легкая улыбка сползла с губ, сменяясь нахмуренной сосредоточенностью.
— Что там? — спросила она, откладывая травы.
— Шрам, — Сириус произнес это слово тихо, с какой-то животной осторожностью. — Пишет, что болит. С прошлой ночи. Колет, будто раскаленной иглой. Спрашивает, нормально ли это.
Он швырнул письмо на стол с резким движением, словно оно обожгло ему пальцы.
— Чертов шрам! Опять! После того кошмара на Чемпионате мира… Из-за чего теперь?
Но Кэт уже подхватила пергамент. Ее глаза, привыкшие видеть не симптомы, а их причину, быстро пробежали по строчкам. Она не увидела там истерики или преувеличения. Она увидела точное, почти клиническое описание боли, которое заставило ее кровь похолодеть. Ее лицо стало серьезным, профессиональным, но в глазах вспыхнула тревога.