— Нет, — тихо сказала она, отрываясь от письма и глядя куда-то в пространство, мысленно перебирая все известные ей случаи. — Так не бывает от стресса или плохой погоды. Такой характер боли… Это не остаточное явление. Это реакция на что-то активное, злое. На близость… или на пробуждение. Того, кто этот шрам оставил.
Сириус замер, всматриваясь в ее лицо. Он видел не тревогу женщины, а уверенность целителя. И это бесило его еще больше.
— Что?! — его голос прозвучал как хлопок. — О чем ты? Какое пробуждение? Он мертв! Он исчез! Это просто… память тела! Или Пожиратели где-то рядом шастают, навели порчу…
— Сириус, — она перебила его, и ее голос стал твердым, как сталь. — Я годами изучала последствия темных ритуалов, шрамы, оставленные проклятой магией. Такую боль вызывает только одно — пробуждение исходного проклятья. Шрам — это не просто память. Это живая связь. И она активизировалась.
Он отшатнулся от нее, будто она сама стала источником этой угрозы. Его лицо исказилось яростью — яростью бессилия.
— НЕТ! — зарычал он, сметая со стола кружку. Та разбилась о каменный пол с оглушительным треском. — Не может этого быть! Я не позволю! Он уже достаточно настрадался из-за этой метки! Это кончено! Слышишь?! КОНЧЕНО!
Он схватился за голову и начал метаться по террасе, как пантера в клетке, выкрикивая проклятия в адрес судьбы, Пожирателей, всего мира. Он был снова не здесь, не на Сицилии. Он был там, в прошлом, где все только начиналось, и где он был бессилен что-либо изменить.
Кэт не пыталась его остановить. Она смотрела на него, сжимая в руке письмо Гарри, и ее собственная тревога кристаллизовалась в холодную, ясную решимость. Она была права. И это было хуже, чем если бы она ошибалась.
— Я возвращаюсь. Я буду рядом. В Хогсмиде, в пещере, в образе собаки под кустами — мне все равно. Но я буду там. Я лечу на север, Кэтрин.
Кэт смотрела на него, и ее собственное сердце разрывалось на части. Она видела боль в его глазах, его абсолютную, животную готовность бросить все и ринуться в самое пекло. И она знала, что будет с ним, если он пойдет один. Одичавшим, одиноким волком, которым был до нее. Она не стала спорить. Не стала уговаривать его остаться. Она просто молча кивнула, подошла к сундуку у стены и откинула крышку.
— Что ты делаешь? — его голос прозвучал хрипло.
— Собираю вещи, — ответила она просто, ее голос был ровным, но в нем слышалась бездонная грусть. Она взяла свой безразмерный походный рюкзак и начала аккуратно, легким взмахом палочки, методично складывать в него свои вещи: баночки с зельями, засушенные травы, несколько вещей, которые связала здесь, теплый плед.
Сириус замер, наблюдая за ней. Его ярость вдруг куда-то ушла, сменившись щемящим чувством вины. Он смотрел, как ее пальцы гладят шершавую шерсть того самого пледа, как она с тоской окидывает взглядом хижину, вновь становящуюся похожей на ту лачугу без капли уюта, которую они нашли в конце июня, — их общий, выстраданный рай.
— Кэт… — он начал, но слова застряли в горле.
Она обернулась к нему, и в ее глазах не было упрека. Лишь тихая, горькая решимость.
— Блэк, ты думал, я позволю тебе уйти одному? — она сказала мягко. — Ты там превратишься обратно в призрака. А я… я буду здесь сходить с ума от беспокойства. Нет уж. Если ты идешь на войну, то и я иду с тобой. Кто же еще будет следить, чтобы ты не натворил глупостей?
Он подошел к ней и притянул к себе, спрятав лицо в ее волосах. Они стояли так посреди хижины, которая за два месяца стала им домом, и прощались с ним. С тишиной. С безопасностью. С коротким миром, который они так отчаянно вырвали у судьбы.
— Прости, — прошептал он. — Я разрушаю все, к чему прикасаюсь.
— Ты не разрушаешь, — она ответила, обнимая его крепче. — Ты защищаешь свою семью… Гарри. И это… это гораздо важнее.
***
Через час они уже стояли на пороге. Сириус окинул взглядом пустующую темную хижину, и сердце сжалось от боли — острой, почти физической. Это было не просто бегство. Это было предательство — предательство их общего, хрупкого, такого выстраданного мира.
Его взгляд скользнул по деталям, каждая из которых была вручную выписана в память об их общем быте.
На грубом деревянном столе лежал забытый нож для резки трав — тот самый, рукоятку к которому Блэк вырезал для Кэтрин из оливкового дерева. Рядом — одинокая кружка с отколотым краем, из которой он пил утренний кофе, а она — свой травяной чай. Он так часто разбивал эту проклятую чашку, что даже Репаро не собирало все осколки воедино, оставляя сколы по ободку.