У погасшего очага все еще стоял чугунный котелок с подгоревшими по краям остатками ее очередного «кулинарного эксперимента» — на этот раз, если он не ошибался, это была попытка рагу из кролика. Он ворчал, но съедал все до последней крошки, а потом они вместе оттирали посуду, смеясь над ее абсолютной неспособностью управляться с едой — в разительном контрасте с идеально выверенными зельями.
На каменной полке над очагом теснились баночки с ее заготовками — сушеный тимьян, оливки в масле, темная, пахнущая морем паста, которую она мазала на хлеб. Он мысленно представил, как они заплесневеют и высохнут. Рядом — смятый лист пергамента с начатым и заброшенным письмом Римусу. На полях Кэти нарисовала смешного дракончика, до боли похожего на него самого.
Кровать — теперь просто голый матрац на дощатом основании — хранила вмятины от их тел, как карту страсти и успокоения. Воздух здесь все еще был густым, напоенным запахом их кожи, смешанным с горьковатой полынью от ее зелий и дымом его сигарет. Он видел то самое место, где она любила спать, свернувшись калачиком и прижавшись лбом к его лопатке, ее дыхание, теплое и ровное, смешивалось с его, создавая один общий ритм, один пульс. И то, где он лежал по ночам, когда его душили кошмары, а она, не просыпаясь до конца, проводила ладонью по его спине, сметая демонов одним прикосновением, шепотом его имени — таким хриплым от сна, что оно звучало как заклинание.
Теперь же в тишине ему мерещились призраки ее стонов — не тихих и сдержанных, а яростных, сдавленных, вырывавшихся вопреки воле, когда ее ногти впивались ему в спину, оставляя на коже красные полосы — тайные знаки их принадлежности друг другу.
Его взгляд упал на вмятины от его пальцев на дереве изголовья — следы отчаянных попыток вцепиться во что-то, чтобы не сойти с ума от наслаждения, чтобы не кричать ее имя так громко, что эхо могло бы долететь до другого берега залива.
А ниже, у стены, — царапины от трения деревянного остова кровати о камень. Ритмичный, навязчивый скрежет, бывший музыкой их самых отчаянных ночей, когда они пытались не просто любить, а выжечь друг из друга все прошлое, всю боль, все одиночество, сливаясь воедино в поту, соли и обоюдном голоде.
Каждую такую дикую ночь Блэк хотел запомнить навсегда. Вкус ее губ, соленых от моря или сладких от вина. Запах ее шеи, где пахло травами, вереском и чем-то неуловимо ее собственным. Ощущение ее бедер под его руками, упругих и сильных, и тот звук — между вздохом и стоном, между болью и полным экстазом. Его дикая кошка.
Кэт не обернулась, выходя за порог. Она стояла, уже на улице, спиной к хижине, напряженная, как струна, стараясь запечатлеть в памяти дом таким, каким он был сегодня утром — наполненным солнцем, запахом кофе и ее смехом. Сиротливо оставленные на окне кружевные занавески, которые она с таким трепетом вязала крючком и которые он потом вешал, ворча на «глупые рюшечки», словно посерели, провожая их в неизвестность.
Сириус сделал последний, тяжелый вздох, вбирая в себя запах этого места — оливкового дерева, дыма, моря и ее духов. Потом шагнул за порог и тихо прикрыл дверь. Он не стал запирать ее на ключ. Пусть кто-то другой найдет этот кусочек рая. Может быть, он принесет им больше счастья.
Сириус глубоко вздохнул, в последний раз вобрав в себя воздух их убежища, и повернулся к выходу.
— Поехали, — сказал он тихо, и в его голосе не было ничего, кроме усталой готовности к бою. — Пора домой.
И они шагнули в ночь, туда, где ждал Клювокрыл, оставив за спиной теплый свет и тихий шум моря, которые больше не могли их защитить.
Глава 17 Пятнашки с совестью
«Дорогой Сириус!
Не волнуйся из-за моего шрама. Он не болит, это мне показалось. Последнее письмо я писал спросонья. Так что успокойся и не приезжай сюда. Я в полном порядке, и голова тоже.
Гарри»
— Что думаешь? — спросила Кэтрин, наблюдая, как Сириус плотнее запахивается в кожаную куртку.
Она торопливо выводила письмо мадам Помфри, стараясь наполнить строчки радостью и теплотой, которых совершенно не испытывала. Они приземлились на окраине Дюссельдорфа — пополнить припасы, обменять деньги и дать Клювокрылу суточный отдых. Могучий зверь не показывал усталости, как и вся их маленькая сплоченная группа беженцев, однако лапы его заметно подрагивали. Уснул гиппогриф почти сразу, едва они вошли в заброшенное недостроенное здание на самой окраине. Путь, занявший в прошлый раз неделю, они преодолели за четыре дня. Пока Кэт ставила привычные защитные заклинания, Блэк разводил огонь в так и не получившем облицовку камине.