Сириус скомкал короткое письмо Гарри в кулаке, его костяшки побелели. Резким движением он швырнул его в едва разгоревшийся огонь — бумага тут же почернела и свернулась, словно от боли.
— Что я думаю? — его голос прозвучал низко и хрипло, заглушая потрескивание поленьев. — Думаю, он самый ужасный лгун на свете. Хуже, чем я в его годы. «Не волнуйся». «Не приезжай». — Сириус фыркнул, резко повернувшись к Кэт. — Ни капли таланта. Сразу видно — совесть грызет.
Кэт, не отрываясь от письма к Помфри, где она с фальшивым восторгом описывала «очаровательные немецкие улочки», лениво парировала:
— Ну, сравнивать-то не с чем. У тебя в четырнадцать совести не было, и в тридцать пять, я смотрю, не предвидится. Так что твой эталон лжи — не объективен.
Уголок его рта дернулся в почти улыбке. Он ценил эти ее колкости — острые, точные, возвращающие его к реальности лучше любого успокоительного.
— Сказала она с высоты своих двадцати семи… Зато я хоть старался, — проворчал он, отходя от огня. — Изобретательность проявлял. А это… этот даже пытаться не стал. Сплошное «все хорошо, Крестный».
Он замолчал, наблюдая, как она запечатывает письмо. Тень тревоги снова легла на его лицо. Он подошел к грубо сколоченному из досок окну, вглядываясь в наступающие сумерки за пределами их временного убежища.
— Он напуган, Кэт. Не настолько, чтобы кричать о помощи, но достаточно, чтобы врать. Чтобы отдалить меня.
Кэт встала, отряхнула платье от пыли.
— И что ты предлагаешь? Немедленно вскочить на Клювокрыла и лететь на штурм Хогвартса? — она подошла к нему, положила руку на спину. — Он выбрал свою тактику. Уважь ее. Покажи, что ты доверяешь ему хоть в чем-то. За тебя он тоже переживает.
Он обернулся, и в его глазах бушевала знакомая борьба — между яростью зверя, рвущегося на свободу, и горьким пониманием ее правоты.
— Черт возьми, — тихо выдохнул он. — Это невыносимо.
— Знаю, — она прикоснулась щекой к его плечу. — Но сейчас нам нужно позаботиться о себе. Клювокрылу нужен отдых. Нам — еда. Я схожу в город.
Сириус нахмурился.
— Одна? Не стоит. Я сейчас…
— Одна, — твердо сказала она. — Ты здесь нужнее. Останешься с ним, — она кивнула в сторону спящего гиппогрифа. — И присмотришь за нашим «шале». Я быстро. Куплю еды и… может, найду тебе другую куртку. А то от этой уже пахнет дымом и печалью.
Она пошутила снова, пытаясь разрядить обстановку. Он оценивающе посмотрел на свою поношенную кожаную куртку, украденную у кого-то в Хогсмиде бог знает когда, потом на Кэтрин.
— С печалью ничего не поделаешь, — пробормотал он. — А вот с дымом… ладно. Только будь осторожна. И… — он запнулся, не желая произносить вслух свои страхи за нее.
— И не задерживайся, — закончила она за него. — Я знаю.
Она накинула плащ с капюшоном и вышла, растворившись в серых сумерках. Сириус остался один в полумраке недостроенного дома, под присмотром спящего гиппогрифа и призраков своих мыслей о мальчике, который слишком рано научился лгать из лучших побуждений.
***
Сарай на отшибе французской деревушки был полон запаха сена, пыли и теплого оперения. Клювокрыл, уставший после долгого перелета, устроился в углу. Кэтрин, изможденная дорогой, прикорнула рядом, прислонившись спиной к его пернатому боку. Гиппогрифф накрыл ее крылом, как одеялом.
Сириус сидел у стены, не в силах сомкнуть глаз. Возвращение в Англию ощущалось как холодный душ после долгого лета. Он смотрел на Кэтрин, прижавшуюся к зверю, и в горле вставал ком. Не ревности. А чего-то большего. Признания.
Черт. Черт. ЧЁРТ. Сидим тут, а впереди — война. А я... я снова тот самый Бродяга. Только теперь не на коврике, а в двух шагах от нее, и все равно не могу пошевелиться.
И память, как удар грома, накрыла его с головой. Не сарай. Тот самый дом. Коврик. И он — волкодав.