Апрель 1994 года
Сириус Блэк
Опять. Прикипел к этой проклятой калитке, как придурок. Хвост дергается — словно не мой, а какого-то довольного шавки. Я должен быть в замке. Рвать глотку тому крысенышу. Две попытки — два плевка в лицо. А я тут торчу, будто забыл, кто я. Джеймс бы пристрелил на месте.
А вот и она. Поворот, и ее лицо... будто щелкнули выключателем. «Бродяга!» — и этот раздражающе теплый тон. Ее руки — бросают вызов всей моей ярости. Хватают за морду, скребут за ухом. А я... я, Сириус Блэк, тычусь в ее ладони, как прирученный зверь. От нее пахнет больницей и тем самым вереском. Ее запах. Запах территории, которую я неосмотрительно начал считать своей.
Ночью... Азкабан настигает и здесь. Во сне я снова тот пес, что скулит в клетке. А она является. Без палочки. С одной голой рукой. Кладет ее мне на голову — и ад отступает. Ее «Тихо, Бродяга» бьет точнее, чем все мои попытки вызвать Патронуса. Вытаскивает меня из бездны, даже не ведая о том. А я... я позволяю. Потому что альтернатива — снова тот ледяной мрак. А я уже забыл, как в нем дышать.
И я смотрю. Не как ее любимец. Как мужчина. Вижу, как эти ее волосы — густые, темные — рассыпаются по спине, когда она расплетает косу. Вижу линию бедра под тонким халатом... Черт побери. Она — единственный источник тепла в моем аду, а я... я превратился в больное, голодное существо, которое не смеет даже признаться себе в том, чего хочет. Никогда. Никогда так не цеплялся ни за кого. Не испытывал этой разъедающей потребности просто быть рядом, принадлежать.
Она не знает. Для нее я — питомец. Она спит в трех шагах, доверчивая, как ребенок. Разметав по подушке кофейный водопад из волос, высунув ноги из под пледа А я лежу на коврике и глотаю собственную горечь. За каждый предательский взгляд. За каждую мысль, на которую не имею права — о том, какая ее кожа на ощупь. Не под лапой. А под ладонью. Блэк ты стал сентиментальным извращенцем…
И этот страх... Он точит меня изнутри крепче голода в Азкабане. Не страх перед Дементорами. Не страх перед Дамблдором. А что ОНА узнает. Поймет, что ее Бродяга — не собака. Что он — мужчина. Опасный ублюдок с клеймом предателя. И в ее глазах появится та самая стена — та, что я видел в глазах всех остальных. И этот хрупкий мирок, что мы выстроили из молчаливых перемирий и случайных прикосновений, рассыплется в прах. Ее доверие, такое же хрупкое, как мыльный пузырь, лопнет от одного моего настоящего имени.
Я лежу здесь и глотаю ком горечи, зная, что завтра снова буду у этой калитки. Не потому, что должен. А потому, что я — ее цепной пес. И самое страшное, что звено в моем ошейнике — не сталь, а ее слепая вера. И я слишком труслив, чтобы сбросить его, даже зная, что однажды оно задушит нас обоих.
Настоящее 1994 год
Сириус вздохнул, снова ощущая шершавый язык прошлого на своей коже. Он смотрел на спящую Кэтрин. Ничего не изменилось. Ничего. Она все так же вытягивала из него боль одним своим присутствием. Все так же заставляла его чувствовать — сначала пса, а теперь и человека — так, как он не позволял никому.
Только теперь страх был иным. Он боялся не ее ужаса. Он боялся не оправдать ее молчаливого доверия. Не суметь быть тем, кем она его видела — не Псом, не Мстителем, а просто человеком, который может быть счастлив.
Он медленно подошел, присел рядом и осторожно коснулся ее щеки. Бархат кожи и несколько родинок под пальцами. Его Кэт.
Я до сих пор твой Бродяга, — промелькнуло у него в голове. Просто теперь я могу защитить тебя не только зубами.
И в этом была вся разница. И вся неизменность.
***
Туманный лондонский рассвет застал их на заброшенной товарной станции где-то на окраинах. Воздух был влажным и едким, пахнущим угольной пылью и одиночеством. Клювокрыл, изможденный и гордый, остался прятаться в полуразрушенном депо, сливаясь с тенями и ржавыми балками.
Последние пару километров до ничем не примечательного кирпичного дома они преодолели пешком. Кэт шла впереди, ее взгляд скользил по занавешенным окнам, темным подъездам, прислушиваясь к слишком громкому эху шагов в предрассветной тишине. За ней плелся крупный грязно-черный пес. Уши были прижаты, холка напряжена, а низкое, почти неслышное рычание не смолкало ни на секунду. Он скалился на скрип рекламной вывески, на пробегающую кошку, на собственное отражение в луже — на весь этот враждебный, тесный мир.