Поднявшись на уровень третьего этажа по устрашающего вида железной лестнице, они остановились у темно-зеленой двери. Кэт на секунду зажмурилась, собираясь с силами. Пес у ее ног замер, его желтый взгляд уперся в щель под дверью, улавливая знакомый запах.
Дверь отворилась, едва она постучала условный ритм. На пороге стоял Римус Люпин — в поношенном свитере, с книгой в руке. Такой привычный вид. И на его лице расцвела такая искренняя, сияющая улыбка, что казалось, в сером подъезде включили солнце.
— Кэтрин! — он отшатнулся, пропуская ее внутрь, и ее глаза заметили шарф на его шее — тот самый, что она подарила ему больше полугода назад. — Боже, я так рад... Входите, скорее!
Пес, рыча, переступил порог, едва не задевая боками косяки в узком коридоре. Он отряхнулся, и пыль с его шерсти осела на чистый, но потертый линолеум. Миг — и в тесном пространстве, заставленном книжными полками, возник Сириус. Он выпрямился, бледный, с всклокоченными волосами и темными кругами под глазами. Тяжело дышал, глядя на Римуса с немым вызовом.
— Чертовы курятники, — прохрипел он, ни к кому не обращаясь. — Всю ночь тряслись на этом пернатом кошмаре, потом ползли, как тараканы, по твоим задворкам... Прекрасное начало.
Римус не смутился. Его радость была сильнее раздражения старого друга. Он лишь кивнул, взгляд мягко скользнул по их изможденным лицам.
— Рад видеть, что ты не изменился, Сириус. Поднимайся в гостиную. Если так можно назвать это...
Он широким жестом указал на единственную комнату-мансарду. Кровать была отгорожена высокими стеллажами с книгами, у стены ютился крошечный кухонный уголок с двумя табуретками. Но все было чисто, а на столе уже стоял заварочный чайник и две лишние чашки.
Сириус молча швырнул свой вещмешок в угол и грузно опустился на одну из табуреток, сгорбившись и уставившись в стену. Казалось, он вот-вот рухнет от усталости и накопленной злости.
Кэт, сняв плащ, молча приняла из рук Римуса чашку чая. Ее пальцы дрожали от напряжения и холода.
— Спасибо, Римус, — ее голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Мы не задержимся.
— Глупости, — он мягко, но твердо положил руку ей на плечо. — Вы останетесь. Сколько потребуется. — Его взгляд перешел на Сириуса, на его сжатую спину. — Оба.
В тесной, пропитанной запахом чая и старых книг мансарде повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Сириуса. Они были здесь. Они были в безопасности. Но цена этому пути висела на них тяжелым, невидимым плащом.
Пауза в разговоре сделалась густой и неподвижной. Прервал ее Сириус, резко подняв голову. Его глаза, красные от усталости, уже не пылали слепой яростью, а смотрели на Римуса с тяжелым, но более ясным пониманием.
— «Оба», — выдохнул он это слово с горькой, но уже беззлобной усмешкой, проводя рукой по лицу. — Черт, Римус. Прости. У тебя тут и для одного-то места мало, а мы вот вломились, как... — он махнул рукой, не находя сравнения.
Неловкость затягивалась. Кэтрин торопливо распустила завязки плаща и с каким-то облегчением повесила его на крючок около двери.
Сириус сидел, сгорбившись, но теперь его поза была не такой закрытой. Он смотрел на Римуса с усталой дружелюбностью, однако в его взгляде, в легком напряжении плеч, читалась настороженность. Он следил. Следил за каждым жестом, за каждым взглядом, брошенным в сторону Кэт, готовый в любой момент мягко, но недвусмысленно обозначить границу.
Римус видел это. И видел саму Кэтрин. Она была не той мягкой, немного печальной целительницей мисс Кейм из больничного крыла, что приносила ему зелья и могла молча посидеть с ним в тишине. Перед ним стояла Кэтрин Блэк. Ее движения стали резче, увереннее, в глазах появилась стальная прожилка, а в уголках губ — та же самая готовность к язвительной шутке, что и у Сириуса. Они были двумя половинками одного целого, отзеркаливая друг друга.
И эта перемена сдавила Римусу горло тоской. Его память услужливо подсунула другой образ: запыленное купе поезда, уносящее его из Хогвартса после увольнения. Он сидел у окна, пытаясь не думать о беспросветном будущем, и тогда дверь купе отворилась. Она вошла, легкая, как всегда, с бумажным пакетом печенья в руках. «Подумала, тебе не помешает компания. И, возможно, кто-то, кто время от времени сможет напомнить тебе, что даже в кромешной тьме найдется место для чашки хорошего чая». Они ехали почти молча, или говорили о пустом — о сортах чая, о прочитанных книгах. Она не лезла с расспросами, просто была рядом, и ее тихое, ненавязчивое участие было тогда единственным лучом света в кромешной тьме. «Мы же друзья, Римус. А друзья всегда прикрывают друг другу спину. Даже если эта спина находится в поезде, несущемся в промозглый Лондон».