Ее доводы были безупречны и выверены, как шахматный ход. Возразить было нечего. Римус опустил глаза, снова ощущая жгучую горечь. Она не просто изменилась. Она адаптировалась. Стала таким же тактиком, таким же параноиком, как они с Сириусом. И в этом была своя горькая правда.
Сириус следил за этим обменом репликами, и его плечи наконец расслабились. Угроза, реальная или мнимая, была нейтрализована. Он снова откинулся на табуретке, и на лице появилось что-то похожее на удовлетворение.
— Значит, решено, — заключил он, и в голосе снова появились нотки привычной командирской уверенности, пусть и приглушенные усталостью. — Ты идешь одна. Но ненадолго. И если что… — он не стал договаривать, но его взгляд закончил мысль: «Если что, я разнесу все к чертам».
Кэт кивнула. В ее позе читалась та же готовность.
— Я могу остановиться у своих крестных, — голос Кэт прозвучал приглушенно, словно она боялась разбудить спящие между ними призраки. Она смотрела в стену, избегая взглядов обоих мужчин. — У них в Лондоне есть дом. Я не хочу вас стеснять.
Сириус, до этого казавшийся статуей из боли и усталости, дрогнул. Его пальцы, сжимавшие колени, разжались.
— Андромеда? — имя кузины вырвалось у него с неожиданной теплотой, короткой вспышкой света в темноте. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Да, она… она приняла бы. Единственная, у кого хватило ума и смелости вырваться из этого сумасшедшего дома. — Но ностальгия тут же погасла, смытая волной мрачной реальности. Его взгляд стал острым, пронзительным. — Но не сейчас.
Кэт смотрела Блэку в глаза, словно диалог между ними продолжался. Римус наблюдал за этим, и каждый его нерв был натянут как струна. Он видел не просто слова, а целую вселенную между ними: как Сириус цепляется за нее как за якорь, а она, истощенная, пытается быть сильной для них обоих. Он видел, как ее руки едва заметно трясутся, как тени под глазами кажутся фиолетовыми в тусклом свете, как она буквально растворяется в усталости.
— Кэтрин, — его собственный голос прозвучал тише, мягче, чем он планировал. — За книжным шкафом кровать. Иди поспи хотя бы пару часов. Ты на пределе.
Сириус резко повернул голову. В его глазах вспыхнула мгновенная, дикая вспышка — не ревность, а животный инстинкт защитить свое. Звук, похожий на низкое рычание, вырвался у него из груди. Его пальцы впились в дерево табуретки.
Но потом его взгляд снова вернулся к Кэт. К ее бледному, исчерченному стрессом лицу, к покорно опущенным плечам. И ярость в нем погасла, сменившись щемящей, беспомощной нежностью. Он сжал челюсти, заставив себя промолчать, но все его тело было напряжено, как у пса, которого насильно удерживают от броска.
Кэт посмотрела на Сириуса, и в ее взгляде читалось понимание, усталое и безграничное. Потом перевела взгляд на Римуса и кивнула.
— Да. Ты прав. Спасибо, Римус.
Она медленно, будто каждое движение давалось ей огромным усилием, прошла за книжные шкафы. Легкий скрип пружин прозвучал как выстрел в наступившей тишине. Очень скоро ее дыхание выровнялось.
И вот они остались одни. Два призрака из прошлого друг друга. Воздух стал густым и тяжелым, насыщенным памятью о предательстве, о двенадцати годах лжи, о той ночи в хижине, когда горе и ярость ослепили Римуса — когда он обернулся с палочкой на готового к смерти Сириуса и на испуганных детей.
Сириус не смотрел на Римуса. Он уставился на свои руки — на белые костяшки, на шрамы, которые видели больше, чем могли бы вынести. Римус стоял, прислонившись к стеллажу, и чувствовал, как подступает тошнота от этого молчания. Он видел перед собой не озлобленного беглеца, а того мальчишку, с которым когда-то делил последнюю шоколадную лягушку, прячась от Филча. И того человека, в которого он чуть не убил, обратившись оборотнем.
— Я… — голос Римуса сорвался, стал хриплым, непривычным. Он сглотнул ком в горле. — Я рад, что ты нашел ее. Кэт. Она… — он искал слово, подходящее, не ранящее. — Она дает тебе почву под ногами.
Сириус медленно поднял голову. Его глаза были бездонными, полными такой древней боли, что Римусу захотелось отшатнуться.
— Она не дает мне почву, Люпин, — произнес он тихо, и каждый звук давался ему с усилием. — Она — та почва, на которую я пытаюсь встать. Это… другое.