Римус кивнул, понимая разницу с болезненной ясностью. Почву можно было найти. А она… она была тем, на что он опирался, чтобы не упасть окончательно.
— Да. Прости. Я не то сказал.
Тишина снова поглотила их, но теперь она была иной — не неловкой, а тяжелой, как свинец, полной всего, что они не могли и боялись сказать. Римус посмотрел на Сириуса — по-настоящему посмотрел. На седину у висков, которой не должно было быть у мужчины тридцати пяти лет. На глубокие складки у рта, пролегшие от лет страданий. На сломанную линию плеч, все еще несущую на себе тяжесть Азкабана.
— Я… — начал он снова, и на этот раз голос был чуть тверже. Он смотрел прямо на Сириуса, не отводя глаз. — Тогда. В хижине. Я был настолько потрясен правдой, что… забыл. Луна. Из-за меня Питер сбежал. Я виноват.
Сириус слушал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской, но глаза… его глаза выдали все. В них мелькнула та самая ночь, холод и отчаяние, и тень палочки, направленной на него.
— Знаю, — его ответ прозвучал резко, обрывисто, но без прежней ярости. — Я тоже. Видел только его. И все. Но если бы я бросился ловить эту драную драконом крысу, ребята могли бы пострадать.
Это было все, что они могли сказать. Все, что нужно было сказать. Они не обнялись. Не похлопали друг друга по плечу. Они просто сидели в тишине, и тяжесть прошлого медленно, мучительно начинала сдвигаться с места, уступая место чему-то новому — хрупкому, испуганному, но живому.
Сириус тяжко вздохнул, и этот вздох словно разорвал последние путы напряжения. Он потянулся за остывшей кружкой чая, оставленной Кэт, его движения стали чуть более свободными.
— Так что там у тебя с работой? — спросил он, и в его хриплом голосе проскользнул знакомый, почти что дружеский отзвук. — Нашел уже что-то более постоянное? Или решил окончательно поселиться здесь, в этом книжном склепе, и стать призраком-библиотекарем?
Вопрос прозвучал не как укол, а как… попытка. Робкая и неуклюжая попытка протянуть ниточку через пропасть, что разделяла их все эти годы.
Тишина после вопроса Сириуса повисла не просто паузой, а целой вечностью. Она была густой, тягучей, как деготь, заливая пространство между ними всем тем, что годами копилось под спудом молчания и боли. Римус не ответил сразу. Он взял свою кружку, заглянул в нее, как будто в холодной темной жидкости мог найти ответы.
— Работу? — произнес он это слово с горькой, вымученной усмешкой. — Нет, Сириус. Никто не жаждет нанять оборотня, особенно того, кого уволили из Хогвартса при всех. — Он посмотрел на друга, и в его глазах не было жалости к себе, лишь усталое принятие. — Я выживаю. Переводы, редкие частные заказы на сложные научные исследования… Архивные изыскания для чудаков-историков, которые не задают лишних вопросов.
Сириус слушал, его пальцы медленно сжимали и разжимались на коленях. Он смотрел не на Римуса, а куда-то в пространство перед собой, но видел, кажется, совсем другие картины.
— Выживаешь, — повторил Римус тихо, и это слово прозвучало как приговор им обоим. — Мы все просто выживаем. Как будто жизнь закончилась в тот день, когда…
Он не договорил. Не смог. Но конец фразы витал в воздухе, тяжелый и невыносимый. Когда Поттеры умерли. Когда Петтигрю предал. Когда тебя упекли в Азкабан, а я остался снаружи с своим горем и своей виной.
Римус закрыл глаза. Перед ним снова встал тот образ: Сириус в доме Кэтрин, дикий, изможденный, с глазами, полными безумия и боли, а он, Римус, с палочкой наизготовку, и весь мир сузился до точки мести.
— Я думал, это ты, — выдохнул он, и слова вырвались сами, сорвавшись с самой глубины души. Голос его дрогнул. — Все улики указывали на тебя. И я… я поверил. Я поверил, что ты пойдешь на такое. Что ты способен убить Джеймса и Лили.
Сириус вздрогнул, как от удара. Он медленно поднял на Римуса взгляд, и в его глазах бушевала буря — боль, ярость, обида, которую годы не смогли смыть.
— Ты должен был знать, — прошипел он, и его голос стал низким, опасным. — Ты, черт возьми, должен был знать, что я никогда… Никогда не причинил бы им вреда. Мы были братьями. Больше, чем братьями.
— Должен был? — голос Римуса сорвался на высокой ноте, в нем впервые зазвучала отчаянная, накопленная годами горечь. — Как, Сириус? Как я должен был знать? Мы все изменились после школы. Война, Пожиратели… Ты стал холоднее, жестче. Ты метался как бешеный василиск от дуэли к дуэли. Джеймс… Джеймс повзрослел, но ты… ты всегда заходил слишком далеко, по самому краю. И Петтигрю… — он сглотнул, имя предателя обжигало ему губы. — Он всегда следовал за сильнейшим. А ты был сильным. Кто мог подумать, что сильнейшим окажется… он?