Признание повисло в воздухе горьким дымом. Это была ужасная, неудобная правда. Они все недооценили Питера. Все увидели в нем лишь шестеренку, а не архитектора предательства. Сириус отвернулся. Его плечи снова сгорбились, но теперь это была не поза усталости, а поза человека, сломленного тяжестью вины, которая не была целиком его, но которую он нес на себе.
— Я предложил его, — тихо сказал он, почти шепотом, обращаясь к потертому полу. — Я уговорил Джеймса и Лили. Я сказал им, что он… что он идеальный хранитель тайны. Незаметный. Никто не подумает на него. Это я его выбрал. Это я их убил.
Слова прозвучали с такой голой, беспощадной искренностью, что у Римуса перехватило дыхание. Он видел, как Сириус годами носил в себе этот яд, эту самую страшную из мыслей.
— Нет, — твердо сказал Римус, заставляя свой голос звучать убедительно, хотя внутри все сжималось от боли. — Нет, Сириус. Их убил Волан-де-Морт. Их убил Петигрю. Ты пытался их спасти. Мы все пытались. Мы все ошиблись.
Он сделал шаг вперед, первый за весь вечер сократив расстояние между ними.
— Я ошибся, поверив в твою вину. Ты ошибся, доверившись не тому человеку. Джеймс… Джеймс ошибся, доверившись нам всем. — Его голос дрогнул на имени друга. — Мы были детьми, играющими во взрослую войну. И мы проиграли. Самым ужасным образом.
Сириус поднял на него глаза. В них не было прощения, но была какая-то новая, хрупкая ясность. Как будто он впервые позволил кому-то другому разделить с ним этот груз, и он оказался не таким невыносимым.
— Детьми, — он с горькой усмешкой повторил. — А сейчас кто мы, Римус? Что мы теперь?
Римус посмотрел на спящую за перегородкой Кэт, на ее силуэт, на этого нового, сильного человека, который появился рядом с Сириусом. Потом перевел взгляд на самого Сириуса — изломанного, но не сломленного.
— Выжившие, — тихо ответил он. — И, возможно, наконец-то, взрослые. Со всеми нашими ошибками за плечами. И с тем, что от нас осталось.
Они снова замолчали, но на этот раз тишина между ними была другой. Она не была пустой. Она была наполнена болью, да, но также и пониманием. Они больше не были мальчишками, скрывающимися от Филча. Прошлое не исчезло. Оно никогда не исчезнет. Но теперь, быть может, они могли нести его вместе, а не позволять ему разрывать себя изнутри.
Тишину, тягучую и насыщенную только что высказанными горькими истинами, разорвал тихий, прерывистый вздох из-за книжных стеллажей. Оба мужчины вздрогнули и повернули головы в сторону кровати. Между щелями в полках не было видно ничего, кроме ее ног — загорелых, уставших, изящно изогнутых на ярком лоскутном одеяле, которое резко контрастировало с унылой серостью мансарды. Этот кусочек ее, беззащитный и мирный, казался самым ценным, что было в этой комнате.
Сириус не сводил с нее глаз. Его взгляд, еще секунду назад полный боли и ярости, смягчился, стал почти невыносимо нежным. Он смотрел на эти ноги, на край одеяла, словно пытаясь мысленно укрыть ее, защитить от всего мира.
— Ты ее любил? — вопрос вырвался у него тихо, грубо, без предисловий. Он не смотрел на Римуса, его глаза были прикованы к щели в стеллажах. — Раньше. До меня.
Римус замер. Воздух словно вышел из комнаты. Он не ожидал такой прямоты, такой беспощадной атаки на самое сокровенное. Он медленно перевел взгляд на Сириуса, изучая его профиль, ищущий и уязвимый. Минута тянулась мучительно долго. Римус не отводил глаз, его собственное сердце бешено колотилось, выстукивая давно похороненную правду.
— Знаешь, в чем разница между нами? — его голос был почти невесом. — Ты смотришь на нее и видишь свое будущее. А я смотрю — и вижу все то светлое, чего у меня не будет. Она… появлялась. Когда было темнее всего. Молча. С чашкой чая, с нужным зельем. С этим своим… нерушимым спокойствием.
Он замолчал, глотнув воздух, и его взгляд тоже устремился к щели, к тому клочку лоскутного одеяла.
— Но она приходила ко мне как друг. Как целитель. А я… — он горько усмехнулся, — я позволял себе греться в этом свете, потому что другого не было. Но это был ее свет, а не мой. Она была… чудом, которое ненадолго остановилось на моем пути. Но я... я малодушен.