Он сделал паузу, и в тишине эти слова прозвучали как самый честный приговор самому себе.
— Так что да. Я ее люблю. Но я любил ее молча, и буду любить так же. Это мой выбор.
Сириус слушал, не двигаясь. Его собственное дыхание стало чуть громче. Он видел искренность в глазах Римуса. Видел боль, но и принятие. И самое главное — он не видел в них вызова. Не видел того скрытого желания отобрать, вернуть, что так часто мучило его самого.
Он медленно кивнул, один раз, коротко и резко, и снова уставился в пол. Его плечи, до этого напряженные до предела, наконец-то расслабились. Не полностью, но достаточно.
— Она и правда чудо, — тихо, почти неслышно, пробормотал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не ярость, не боль, а чистая, безоговорочная нежность.
Больше они не говорили. Не было нужды. Все было сказано. Признание Римуса не забрало у Сириуса его счастье. Оно лишь оттеняло его ценность. Они сидели в тишине, слушая ее ровное дыхание из-за стеллажа, и прошлое наконец-то отпустило их ровно настолько, чтобы они могли сделать следующий шаг. Вместе. Как выжившие. Как друзья.
***
Вечерний воздух в мансарде застыл, густой и спертый, пропитанный запахом старой бумаги, пыли и застоявшегося волшебства. Сириус впивался локтями в острые ребра подоконника, пытаясь физически врезаться в реальность, что уплывала из-под ног. Холодное стекло проступало сквозь тонкую ткань рубашки, но он не чувствовал холода — только жгучую пульсацию в висках, ровный, назойливый гул, в котором тонули их голоса. Он сжал письмо так, что суставы побелели, и грубая бумага впилась в кожу, словно пытаясь оставить шрамы поверх старых. Слова впивались в память, жгучие и беспомощные: «...пожалуйста, не приезжай, Сириус. Здесь опасно. Тебя поймают. Я справлюсь.»
Дверь скрипнула, впуская Кэтрин. Она скинула плащ, и в комнату ворвался запах «Дырявого Котла» — перегаром, чужими голосами, тревогой.
— Ничего нового, — ее голос, усталый и ровный, резал тишину. — Слишком много мракоборцев, все на взводе. Крауч чуть не конфисковал палочку у третьекурсника за громкий чих.
У печки возился Римус. Пыль архивов белела на его рукавах.
— В архивах то же самое. Все шепчутся о Темной Метке. Ищут прецеденты. Как будто пыльные свитки помогут, когда... — Он не договорил, взгляд его скользнул по Сириусу.
Скажи. Скажи «когда придут Пожиратели». Почему все боятся произносить это вслух? Я двенадцать лет слушал их шепот у себя в голове. Я вынесу это, — ярость клокотала в Сириусе, горячая и слепая. Он чувствовал, как пальцы сами сжимают пергамент. Он мой крестник. Кровь от крови моего лучшего друга. А я должен прятаться здесь и пить чай, пока он «справляется»?
Кэтрин подошла к нему. Ее тень упала на него; от нее пахло не «Котлом», а собой — травами, морем, чем-то неуловимо своим. Она поставила на подоконник чашку. Не чая. Мутной, серебристой микстуры. Гадость.
— Пей. Ты сегодня не принимал лекарства.
Она знает. Знает, что я сгниваю заживо. Знает, что каждый мускул рвется наружу, бежать, рычать, кусаться. И она лечит меня. Лаской возвращает обратно в клетку. Потому что так безопаснее.
Он взял чашку. Благодарный пес. Глоток. Гадость невыносимая. Он допил до дна, чувствуя, как по жилам растекается фальшивое, химическое спокойствие. Ярость не ушла — она осела на дно желудка свинцовым слитком. Ее микстуры, настойки, зелья латали его измученное тело. Зубы, волосы, кости, ногти, кожу… Но душу лечила только она.
Голос Римуса доносился до него сквозь вату гула, будто из-под толстой воды. Отдельные слова — «патрули», «слепые зоны» — всплывали и взрывались в мозгу ослепительными вспышками. Они не звучали как информация. Они звучали как ключи. Как щелчки отпираемых замков на его клетке. Каждое слово было предательством их разумного, правильного мира, который он вот-вот взорвет.
Они говорят. Обсуждают. Анализируют. Они так чертовски разумны. Они — взрослые. А я... я застрял в тот момент, когда все кончено. Мне тридцать пять, а я все тот же взбешенный пацан, который хочет вытащить своего крестника. И черт с правилами.
Он медленно сполз с подоконника.
— Я курить, — хрипло бросил он в тишину, не глядя на них.