В глазах Кэтрин — мгновенная тревога. В глазах Римуса — понимание и та самая проклятая жалость.
Он вышел на балкон. Ветер выл, вторил его тоске. Он стоял, не чувствуя холода, пока за спиной не стихли голоса и не погас свет.
Жалость. Ненавижу ее.
***
Лунный свет, бледный и жидкий, пробивался сквозь запыленное стекло слухового окна, выхватывая из мрака клочья теней: горбатый силуэт книжного шкафа, грубые балки потолка, ноги Римуса, торчащие из-под одеяла на матрасе у окна.
Кэтрин спала.
Спала с той безжалостной самоотдачей, с какой спят на войне. Сбросила одеяло, запуталась в простыне. Одна рука была закинута за голову, обнажая хрупкую, бледную линию шеи. Другая — сжата в кулак на подушке, готовая к бою даже во сне. Лунный свет серебрил линию ее скулы, темные ресницы, царапину у виска. Его царапину. Его дикая кошка, непокорная Кэти, загнанная в эту клетку из-за него.
Она уснула, веря. Что стены крепки. Что я здесь. Что я не сбегу. Что я не брошу ее... как бросил ее чертов ублюдок Генри Кейм.
Мысль обожгла, как раскаленный штык. Он был ее якорем. А якорь, сорвавшийся с цепи, пробивает борт.
Она выгорает за меня. Каждый ее поход в «Котел» — игра в кости со Смертью. Ради чего? Чтобы держать меня в этой клетке? В безопасности? Пока Гарри...
Нет. Он не сбежит ОТ. Он сбежит К. К единственному оставшемуся сыну Джеймса. К своему долгу. К своей вине. К мальчику, который написал между строк «Крестный, мне страшно».
Он поднялся беззвучно, движениями, отточенными в теле пса. Он не посмел коснуться ее. Даже дыхание затаил, боясь осквернить ее сон своим побегом. Он лишь наклонился так близко, что его дыхание смешалось с ее дыханием, и на мгновение ему показалось, что он может вдохнуть в себя частицу ее покоя, унести ее с собой, как талисман. Он впился взглядом в синяк у нее на ключице — тот самый, что остался от его ночного кошмара, — словно пытаясь запечатлеть и свою боль, нанесенную ей, и ее прощение, которого не было и не могло быть.
Дверь открылась и закрылась с тихим, покорным вздохом, звуком окончательного приговора.
На улице осенняя мгла обняла его, влажная, ледяная и невероятно живая. Он сделал глоток воздуха, пахнущего свободой и предательством. В последний раз оглянулся на темный, безмолвный силуэт дома. На темный квадрат окна мансарды.
Потом его тело сдалось. Первой сдалась спина, скручиваясь в тугую, болезненную дугу. Позвонки вставали на место с тихим, влажным хрустом, который отдавался в ушах оглушительным грохотом. Кожа заныла, реагируя на проклятую магию, а потом и вовсе пропала, сменившись знакомым, колючим ощущением шерсти. Мир сплющился, запахи ударили в ноздри — едкие, отчетливые, кричащие. Он не становился псом. Его выворачивало наизнанку. Из человека получалось что-то иное — комок инстинктов, боли и одной-единственной цели.
И вот он уже не человек, а тень. Огромный черный пес с горящими в темноте глазами-углями. Он тронулся с места. Шаг. Рысь. Галоп. Лапы понесли его по мокрому асфальту, и с каждым толчком он чувствовал, как тяжесть на сердце не исчезает, а лишь меняет форму. Он не бежал к свободе. Он бежал к своему проклятию. К долгу, который был единственным, что у него осталось от прошлой жизни. К мальчику, который был единственным оправданием его будущего. И где-то глубоко внутри, под слоями ярости и отчаяния, собачье сердце разрывалось на части, потому что оно оставляло позади самое важное — ту, что пахла травами и морем, и спала, сжимая кулаки, все еще веря ему.
Он бежал, и ночь поглотила его целиком.
Глава 18 Сердце в склянке
Воздух на «Кингс-Кросс» был густым от пара, угольной пыли и голосов, спешащих прочь из Лондона. Кэтрин стояла, словно прибитая к платформе, вцепившись в рукав Римуса Люпина — единственный якорь в этом бушующем море. Под глазами залегла тень уставшего заката, а взгляд был устремлен внутрь себя, в страну, куда не ходили поезда.
Римус в своем вечном поношенном свитере старался держаться ровно. Собственное расстройство — от неудачных поисков постоянной работы, от общего чувства потерянности — он прятал за легкой, чуть печальной улыбкой.
— Ну что, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, — кажется, наш поезд решил последовать моему примеру и устроить небольшую забастовку. Надеюсь, он не потребует бесплатный шоколад в обмен на отправление.