Дверь в кабинет Альбуса Дамблдора была не просто порогом, а вратами в иной мир. Мир, где умолкал школьный гомон и стихало безумие, уступая место тишине, в которой каждая вещь, казалось, дышала собственной историей.
Воздух здесь был густым, настоянным на ароматах старой кожи, полированного дерева и неуловимо сладком дуновении меда и лаванды. Мягкий, золотистый свет проливался сквозь высокие стрельчатые окна, словно сотканный из паутины времени. Кабинет был большим, но не казался пустым. Напротив, он был до отказа заполнен. Бесчисленные книжные полки тянулись ввысь, теряясь в полумраке под потолком. Тонкие, потрепанные томики с выцветшими обложками соседствовали с массивными фолиантами в кожаных переплетах, от которых исходил едва различимый шепот забытых заклинаний. Казалось, каждая книга хранила в себе целую вселенную знаний, ждущую своего часа.
В центре кабинета возвышался массивный письменный стол из темного дерева, покрытый царапинами и следами многих часов работы. На нем царил порядок, но порядок особенный. Перо, в чернильнице, казалось, готово было в любой момент взлететь и само собой записать важную мысль. Рядом с ним лежали свитки пергамента, некоторые из которых были исписаны каллиграфическим почерком Дамблдора, другие – небрежными набросками и схемами.
Помимо книг и письменного стола, кабинет был полон удивительных вещей. На одной из полок стояла серебряная птица, которая, казалось, дышала и тихонько пела, а на другой – стеклянный шар, в котором медленно вращались туманные образы, предвещающие будущее. В углу кабинета, под стеклянным колпаком, покоился причудливый механизм, состоящий из множества шестеренок и рычагов, назначение которого оставалось загадкой.
На стенах застыли в вечном молчании портреты бывших директоров Хогвартса, которые, казалось, оживали, когда никто не смотрел. Они перешептывались тенями, обменивались взглядами, полными мудрости и опыта, и, быть может, иногда делились своими мыслями с самим Дамблдором, составляя вечный совет теней.
– Добрый день, господа и дамы, – мягкий, словно обволакивающий бархатом, голос директора Хогвартса вырвал Кэтрин из плена задумчивости. – Рад приветствовать всех, кто добрался без происшествий. Благодарю вас, мистер Филч, можете быть свободны.
Кэтрин лишь мельком взглянула на Филча, чье лицо, искаженное вечной гримасой недовольства, скрылось за дверью.
– Альбус, – мистер Браун, распахнув руки, слегка склонил голову в приветствии, всем своим видом излучая показное радушие. – Какая восхитительная возможность вновь ступить на знакомые с детства тропы! Готов поспорить, те наши коллеги, кто отказался от этой командировки, сейчас кусают локти от зависти!
Кэтрин знала, кто такой мистер Браун, но его энтузиазм казался ей немного наигранным. Она же чувствовала лишь тяжесть ответственности и смутное предчувствие неприятностей.
– Профессор Дамблдор, – Нейт, словно темная тень, шагнула вперед, извлекая из строгого кожаного портфеля массивную папку с документами. Она являла собой полную противоположность мистеру Брауну: молодая, с точеными, почти хищными чертами лица и пронзительным, ледяным взглядом. Ее темные волосы были туго собраны в безупречный пучок, а строгий, идеально сидящий костюм подчеркивал ее бескомпромиссный, деловой настрой. – Министр передает вам рекомендации касательно нашего назначения…
– Мисс Нейт, я искренне ценю заботу министра магии, но по—прежнему не нахожу оснований для присутствия сторонних наблюдателей, – голос Дамблдора сохранял свою мягкость, но стальные нотки, прозвучавшие в нем, зазвенели словно клинки. Он принял папку, но не спешил ее открывать, лишь задумчиво изучал их взглядом поверх очков—половинок.
Мелисса недовольно скривила тонкие губы. Дамблдор продолжал пристально рассматривать их сквозь стекла очков.
– Господин Директор, – начала Мелисса, в ее голосе прорезались острые нотки, – мы здесь по прямому указанию Министерства. Наша задача – обеспечить абсолютную прозрачность и, прежде всего, безопасность…
– Прозрачность? – Дамблдор лишь слегка приподнял бровь в вопросительном жесте. – Осмелюсь напомнить, Хогвартс всегда был местом, где «прозрачность, а главное – безопасность», ценились превыше всего и оставались незыблемыми.