В кабинете пахло сушеными травами и антисептиком — запахом ее власти, ее компетенции. Здесь она могла действовать. Она захлопнула за собой дверь, прошла к столу и опустилась в кресло. Перед ней лежали аккуратные стопки бланков, пузырьки с чернилами, перья. Рутина. Порядок.
Но сейчас этот порядок был нарушен. Нарушен вопиющей несправедливостью.
Она достала из ящика лист плотной, дорогой бумаги — не школьной, а своей, личной. Она окунула перо в чернила и замерла на мгновение, подбирая слова. Они должны были быть идеальными. Краткими. Неопровержимыми. Такими, чтобы их автор не вызвал сомнений в своей компетентности, а адресат — немедленно понял всю серьезность ситуации.
Она вывела твердым, уверенным почерком:
«Б.»
«Ситуация с нашим общим юным знакомым критическая. Произошел инцидент, в результате которого он был публично и против своей воли втянут в крайне опасное предприятие. Его моральное состояние оцениваю как тяжелое: признаки острого шока, социальной изоляции, эмоционального подавления. Внешняя обстановка крайне враждебна. Официальные каналы помощи недоступны или ангажированы.
Считаю, что ему необходим немедленный знак поддержки извне. Голос разума и уверенности в том, что он не один и его ценность не определяется мнением толпы.
— К.»
Она перечитала написанное. Ни имен, ни намеков, которые могли бы скомпрометировать, если письмо попадет не в те руки. Только сухие, точные термины и безотлагательный призыв к действию.
Она аккуратно сложила письмо, запечатала его сургучом без какой-либо опознавательной печати и подошла к окну. Ночью сова, оставленная ей Тонкс, та самая, пепельная, с огромными желтыми глазами, сидела на привычном насесте.
— Лети к большому псу, — тихо сказала Кэтрин, привязывая послание к лапке птицы. — Скажи ему, что это от меня. И что дело срочное.
Сова глухо щелкнула клювом, словно подтверждая, что поняла все с полуслова, толкнулась от ее руки и бесшумно растворилась в холодной ночной тьме.
Кэтрин еще какое-то время стояла у окна, глядя в пустоту. Она не сомневалась, что Сириус поймет. И что он отреагирует. Она сделала то, что могла, — бросила спасательный круг в бушующее море несправедливости. Теперь оставалось ждать. И продолжать наблюдать. Но теперь уже с твердой уверенностью, что ее мальчик останется один на один с надвигающейся бурей.
***
Воздух в кабинете Кэтрин был густым и неподвижным, пахнущим лавандой и стерильной чистотой. Она составляла отчет о расходе окопника для мадам Помфри, когда тихий, но настойчивый стук в дверь нарушил тишину. На пороге стоял домовой эльф, его большие глаза полны не обычного подобострастия, а тревоги.
— Господин директор просит миссис Кейм немедленно прибыть на восточную опушку Леса, — просипел он, заламывая длинные пальцы. — Сказал, требуется ваша экспертиза.
- Спасибо Росси – мягко отозвалась Кэтрин.
Ледяная игла предчувствия кольнула Кэтрин под ребра. Экспертиза на опушке Запретного Леса никогда не сулила ничего хорошего — от ядовитого плюща, оплетшего незадачливого ботаника, до раненого кентавра, не желавшего доверять себя людским медикам.
- Мадам Помфри, меня просят подойти в Запретный лес. – Кэтрин быстро завязала плащ и заглянула в одну из изолированных палат.
Глава Больничного Крыла уже несколько часов наблюдала последствия неудачной трансфигурации Невилла Долгопупса – юноша умудрился превратить пальцы рук в кактусы. Мальчик вымучено улыбнулся и Кэтрин не сдержала ответной улыбки, глядя в его вселенски усталые глаза. Мадам Помфри слегка обеспокоенно посмотрела на помощницу.
- Я что-то слышала о подготовке к испытанию. Моя дорогая, будьте осторожны. Как жаль что в этом году профессор Люпин не с нами. Мне было спокойно, когда он вас провожал.
- Мне тоже. – Кэт немного грустно улыбнулась. – Я постараюсь вернуться побыстрее. Думаю, - Кэтрин мягко кивнула в сторону Долгопупса - ночь я возьму на себя.
- Хорошо, я приготовлю чай к вашему приходу. Невилл, будьте добры не пытайтесь двигать пальцами пока я не закончу. Опять ладонь в иголках!
Дорога к опушке казалась неестественно тихой. Даже лес, обычно полный жизни, затаился, прислушиваясь к чему-то. И это что-то нарастало с каждым шагом — низкий, гулкий рокот, от которого сжималось сердце и вибрировали кости. Воздух стал густым и тяжелым, пропахшим гарью, пеплом и чем-то древним, диким, чуждым.