— Прррффф… — раздается в ответ ласковое урчание, и я решаю не тревожить малютку — пусть спит. Во всяком случае, проворонить метель — его выбор; я честно предупредила.
Уж не знаю, кем я была до того, как оказалась здесь, но наблюдать за танцем больших пушистых снежинок — мое самое-пресамое любимое занятие. Я всегда знаю, когда Это случится, просто чувствую — скоро. Спешу занять место на холме и с трепещущим в груди сердцем наблюдаю, как белоснежное покрывало вихрем взмывает с земли, проносится под куполом и чарующим вальсом опускается обратно.
Земля при этом содрогается и порой бывает сложно усидеть на месте, но только Шуршила никак не может привыкнуть к подобным встряскам, мне же больше не страшно, я же знаю — когда дыхание моего мира вновь застынет, и последняя снежинка коснется земли, я снова увижу его — моего Кайна.
"Ты сегодня такая красивая, Амелия", — читаю по губам и горящему взгляду больших голубых глаз Кайна.
На нем все та же белоснежная рубашка навыпуск, которая явно ему велика и мешковатые штаны, а из-под серой шляпы с полями выбиваются угольно-черные локоны и так забавно торчат во все стороны, что это всегда вызывает у меня улыбку.
Кайн прижимает ладони к поверхности стеклянного шара, в котором заточен, а я в ответ касаюсь пальцами "своего" стекла.
Мы живем "по разные стороны", в разных мирах, и из-за прозрачных стен разделяющих нас, я ни разу не слышала его голос. Уверена, мне бы понравилось слушать Кайна. Я бы, затаив дыхание, ловила каждое слово, что дарили бы мне его уста, с таким же наслаждением, с которым ловлю снежинки приятным холодком скользящие по коже.
— Я так рада, что ты пришел, — с нежностью улыбаюсь, и его окутывающий теплом взгляд замирает на моих губах. — Я рада, что ты пришел, — повторяю разборчивей, и Кайн с пониманием кивает в ответ.
Так и стоим, глядя друг на друга. Я улыбаюсь, а улыбка моего друга медленно гаснет, мальчишеское лицо наполняется недетской задумчивостью, а брови тяжелой полоской сдвигаются к переносице.
И мне на сердце тягостно становится.
Кайн стал лучшим, что есть в моей жизни. Кайн стал мне дорогим другом, горячо любимым, единственным человеком, что есть в моей жизни. Когда Кайн смеется, смеюсь и я. Когда Кайну грустно, грусть наполняет и меня.
Кайн так часто грустит…
Он присаживается на землю, подбирает под себя ноги, вытаскивает из нагрудного кармана блокнот размером с половину ладошки, карандаш, и размашистым почерком пишет:
"У тебя все хорошо?"
Киваю и улыбаюсь шире, рассчитывая поскорее увидеть заветную улыбку облегчения в ответ, но Кайн не дарит мне ее. Все также мрачен и погружен в тягостные мысли — по лицу вижу.
Мой Кайн…
Со счету можно сбиться, в который раз он приходит со мной повидаться и как-то так повелось, что приглашением на встречу всегда становится метель в моем мире. Хотелось бы мне иметь возможность видеть его каждый день. Хотелось бы мне, чтобы вихрь из снега никогда не прекращался, а Кайн никогда не уходил… Просто, чтобы любоваться им вечно. Просто… просто потому, что мне так отчаянно сильно хочется его видеть. Но…
"Я обязательно что-нибудь придумаю, Амелия", — читаю новую запись в блокнотике.
…но Кайн все еще верит, что придумает иной способ, чтобы мы были вместе. Не в разных мирах, не по разные стороны, а действительно — вместе, рядом.
"Хорошо", — говорю одними губами.
"Не веришь?"
Склоняю голову набок и слабо качаю ею.
"Не веришь", — зачеркнув знак вопроса, Кайн вновь переворачивает ко мне блокнот.
"Я вызволю тебя оттуда, чего бы мне это не стоило. Даю слово, Амелия"
Вновь не отвечаю. Мне не нравится такое обещание. Я не хочу, чтобы Кайну было плохо… из-за меня.
"ОНИ не приходили?" — пишет Кайн на новом листке, а я в ответ качаю головой.
"Хорошо", — читаю по его губам. Кайн вздыхает, и кружочек стекла между нами немного запотевает. Всего секунды проходят, когда его лицо кажется мутным пятном, а я уже скучаю…
Вижу, как Кайн прячет блокнот обратно в карман, и содрогаюсь от тревожной мысли — уходит. В глупой попытке остановить, прижимаю ладонь к стеклу, так сильно желая взять его за руку, притянуть к себе, обнять, но не могу… Преграда между нами нерушима.
"Не уходи… Еще рано", — с надеждой шепчу дрожащим голосом, когда Кайн вновь выдыхает на стекло и подушечкой указательного пальца рисует в запотевшем кружочке маленькое сердечко.
Этой ночью было неспокойно.
Эту ночь вновь наполняли голоса.
Сжавшись калачиком под одеялом, смотрела на дверь, как пугливый загнанный в угол зверек, и умоляла сердце не стучать так громко; а вдруг услышат?.. Умоляла ИХ уходить поскорее, оставить в покое меня и Шуршилу, который с их приходом тут же шмыгнул под одеяло, вжался мне в живот, и задрожал так сильно, что понять не могла: то ли это ему настолько страшно, то ли трясемся мы оба.