— Кладу трубку.
— Только попробуй. Сегодня Хэллоуин. Забыла? — возмущенно визжит Петти, так что отборное проклятье в ее адрес едва не срывается с языка. — Пора умыться, детка, улыбнуться, запрыгнуть в какой-нибудь миленький костюмчик и встретить меня. Ну и… я все еще настаиваю на алкоголе.
— Обсуждалось. Кладу трубку.
— Да ты бессмертная, детка. Забыла, что такое Хэллоуин?
— Ночь всех святых? — малахольно.
— Да ты прям в корень зришь, — с издевкой неприкрытой. — А если серьезно: тебе просто необходим костюм. Если конечно не хочешь, чтобы какая-нибудь нечисть гадкая к тебе в гости заглянула.
— Вот только не начинай свои бредни…
— Не веришь?
— У меня планы на сегодня, так что…
— София, не будь дурой, на вечеринке у Родриго будет куча клевых парней. А тебе, между прочим, двадцать пять, а не семьдесят. Двадцать пять, подруга. Моя бабка и та круче оттягивается. Пора уже взять себя в руки и перестать, наконец, шарахаться от всех, кто…
— Пока, Петти, — сбрасываю вызов и не замечаю, как вновь возле окна оказываюсь, глядя в пасть черной непроглядной ночи. Глоток чая согревает на мгновение, а затем вновь становится зябко, на душе появляется неспокойное чувство — зудит, как комариный укус.
Все из-за Петти — решаю. Сто раз ей говорила, что не пойду ни на какую вечеринку. Вот же упрямая.
— Хнефатафл, — вещает голос из телевизора за спиной, — иначе — тафл, древняя настольная игра, которую в свое время так любили викинги. Скандинавские шахматы — еще один вариант названия этой старинной забавы. Фишки не могли "прыгать" через фишки противника, однако, в отличие от других настольных игр сродни шахматам, в тафле, у каждого игрока было право обратного хода. Единожды за игру, можно было изменить сделанный ход, вернуть фишку на исходную позицию и тем самым, возможно, изменить исход всей игры…
— Что за?.. — щурясь, пытаюсь разглядеть во мраке ночи за окном, маячащее светлое пятно. Да нет же — не маячащее, а словно в лихорадке бьющееся… цепью по разлапистому дереву, которая несколько раз вокруг ствола обвилась.
— Вот же псина дурная. — Даже жалость к Чаппи испытываю. — Почему тебя вообще в дом не забрали? Да к черту. Не мое это дело.
Через минуту оказываюсь на улице.
— Иди сюда. Да стой ты. Я помочь хочу, — перекрикиваю раскаты грома, черт пойми для чего разговаривая с мокрой псиной, дрожащей, глядящей на меня огромными перепуганными глазами. — Вот так, молодец, еще чуть-чуть. Все, беги в будку давай. Живей, чего смотришь?
— София, — незнакомый мужской голос, будто отовсюду раздается, будто с небес падает, с дождем по телу ударяет. — София, — с надрывом, отчаянно.
Круто оборачиваюсь, получая в лицо очередную порцию острых струй, и сердце вдруг комом в горле от испуга застревает при виде неясного высокого силуэта незнакомца во всем черном, застывшего на подъездной дорожке к дому Касински.
Руки вперед ладонями выставляет и медленно ко мне двигается.
Пячусь назад, на ходу головой вращая — что если он не один? Но кроме нас двоих нет никого на улицах — пусто, только желтый неясный свет слабо льется из окон соседских домов.
— София, это я, — вновь кричит человек. — Не бойся. Ты… ты не помнишь?
— Не подходи, — продолжаю пятиться к дереву, украдкой поглядываю на дверь своего дома и мысленно просчитываю шансы на побег.
"Не бойся меня", — в тот раз я слышала то же самое.
— София… София, это же я, ну, — еще ближе подходит, головой качает и с легким безумием улыбается. — Это я, София. Не отталкивай меня, прошу. Это я. Ты должна меня помнить.
Бред… Какой-то бред, или розыгрыш жестокий.
— София.
— Кто ты такой? — кричу высоким голосом. — Не подходи.
— Хорошо-хорошо…
— Я закричу, — Дура, я и так кричу, не услышит никто.
Незнакомец осторожно ближе подходит, а я уже вовсю вжимаюсь спиной в шершавый ствол дерева, дышу часто и отрывисто, лихорадочным взглядом блуждаю по бледному лицу незнакомца, которое будто фосфор светится в ночи.
— София, ты должна выслушать меня, — мужчина еще ближе оказывается, практически нос к носу со мной, и небесная молния, будто по щелчку пальцев, серебряной вспышкой отражается в его практически умоляющих голубых глазах.
— Не трогай меня, — бормочу немеющим от страха языком. — Не трогай меня.
— Хорошо… Хорошо, не буду, — вновь руки ладонями вперед выставляет, — просто не отталкивай меня, пожалуйста. Не в этот раз. Это же я, София. Я. Почему ты не помнишь? Ты должна помнить. Я не сошел с ума.