На лице Софи изобразилась тоска.
— У Эммануила Захарыча можно взять-с! — произнесла с некоторою расстановкой Иродиада.
Софи взглянула на нее с испугом.
— Они ничего! Дадут-с! Только и желают, чтобы хоть на час, на минуту вас видеть.
Софи сидела и терла себе лоб.
— Ну, хорошо, поди возьми!.. Скажи, чтобы приписал там к прежнему счету, — проговорила она торопливо.
Иродиада однако не уходила.
— Когда же им приехать-то прикажете?
Выражение лица Софи сделалось совсем мрачно.
— Завтра что ли-с? — продолжала Иродиада.
— Нет, завтра у меня Александр будет! — воскликнула Софи, как бы испугавшись.
— Ну, послезавтра-с.
Софи ничего на это не возразила.
4
Чувствительный еврей
Иродиада, в новеньком бурнусе, с зонтиком и в прелестной шляпке, которую подарила ей Софи, всего два раза сама ее надевавшая, проворно шла по тротуару.
Ни в походке, ни в наружности Иродиады ничего не было, что бы напоминало горничную, так что один приказный, только было перед ее проходом выбравшись из погребка:
— Ай, батюшки, советница наша, советница! — проговорил он, стыдливо закрываясь рукой и сейчас же снова погребая в погребке.
По темным известиям, Иродиада сама принадлежала к дворянскому роду и чуть ли не была дочерью Евсевия Осиповича, который как-то раз приезжал к секунд-майору погостить и все шутил с одною замужнею женщиной, которая после того и родила дочь, совершенно не похожую на мужа. Софи даже теперь иногда с удивлением всматривалась в свою горничную и замечала, что она ужасно похожа на нее, особенно с глаз.
Перед огромным каменным домом, с колоннами и с цельными стеклами в окнах всего бельэтажа, Иродиада остановилась и вошла в резную, красного дерева, дверь. Что тут живет не владетельный какой-нибудь принц, — можно было догадаться по тому только, что на правом флигеле, выкрашенном такой же краской, как и дом, была прибита голубая доска с надписью: Контора питейно-акцизного откупа.
Войдя, Иродиада увидела швейцара с золотою булавой и во фраке, обложенном позументом.
— Здравствуйте-с! — сказала она, дружески мотнув ему головой.
— Вы к Иосифу Яковлевичу или к Эммануилу Захарычу? — спросил ее тот несколько таинственно.
— К Эммануилу Захарычу, — отвечала Иродиада.
— Он там у себя, в кабинете теперь, — сказал швейцар, вежливо отворяя двери.
Иродида, как вступила туда, так и пошла по превосходному английскому ковру. Мебель в первой комнате была зеленая, кожаная. В углах стояли мраморные статуи в своей бесцеремонной наготе, отчего Иродиада, проходя мимо них, всякий раз тупилась.
Далее, в самом кабинете шли ореховые полки по стенам с разными, поддерживающими их, львиными рожами и лапами. Окна полузакрывались толстою ковровою драпировкой.
Но что собственно в этой комнате составляло предмет всеобщего внимания и зависти, так это невзломаемый и несгораемый шкап со скудными лептами откупа, около которого, сверх его собственной крепости, клались еще на ночь спать два, нарочно нанимаемые для того, мужика.
Сам Эммануил Захарович, в ермолке, в шелковом сюртуке, в шитых золотом туфлях, сидел перед огромным письменным столом. Он был мужчина лет пятидесяти, с масляными, приподнятыми вверх глазами, отчасти кривошей и сутуловатый — признак несовсем здорового позвоночного столба, и вообще всею своею физиономией он напоминал тех судей, которые сооблазняли Сусанну.
— Ах, бонжур! — проговорил он, увидев входящую Иродиаду, и даже взял и пожал ее руку.
Буква з у него, так же как и у поверенного его, сильно слышалась в произношении.
— Софья Петровна приказала вам кланяться, — начала та: — и велела вам сказать, что вчера они не могли вас принять, так как не очень здоровы были. Сегодня доктор тоже велел им ванну взять, а завтра — чтобы вы пожаловали.
— Ну сто-з… хоть и завтра, — произнес с грустью Эммануил Захарович.
— Еще Софья Петровна приказали, — продолжала Иродиада тем же бойким тоном: — так как им таперича денег очень долго не высылают из деревни, — чтобы вы денег пожаловали… Пусть там уж, говорят, к общему счету и припишет.
— Денег, — произнес Эммануил Захарович с тем неуловимым выражением, которое появляется у человека, когда его тронут за самую чувствительную струну: — я все делаю!.. все!.. — прибавил он.
— Они очень хорошо это и чувствуют-с, — отвечала Иродиада.
— Где зе чувствуют, где? Не визу я того…
— Молоды еще, сударь, они очень! — отвечала Иродиада.
— Ты зе любись Иосифа, любись?
Иродиада улыбнулась и грустно потупилась.
— И меня-то Бог не помилует за то… — сказала она.
— Не Бога зе она боится!
— Бога не Бога, а что в свое еще спокойствие и удовольствие жить желают.
— В свое удовольствие! — повторил досадливо Эммануил Захарович и, встав, подошел к заветному шкапу.
— Сколько зе тебе? — прибавил он, вынимая оттуда не совсем спокойною рукой тысячную пачку денег.
— Всю уж пожалуйте, — отвечала, проворно подходя к нему, Иродиада и почти выхватывая у него из рук пачку и опуская ее в карман.
На лице Эммануила Захаровича опять промелькнуло какое-то неуловимое выражение.
— Я приеду! — сказал он каким-то угрожающим голосом.
— Приезжайте-с! — сказала Иродиада и пошла.
Но Эммануил Захарович опять прикликнул ее.
— Ты из насих? — спросил он ее.
— Чего-с?
— Из евреев?
— Нет-с!
— А я думал, сто из евреев!.. — продолжал он, устремляя на нее недоверчивый взгляд, а потом перенес его на висевшую на стене картину, изображающую жертвоприношение Авраамом сына. Как тому для Бога, так ему для своей любви ничего, видно, было не жаль.
В сенях Иродиаду опять остановил швейцар.
— Иосиф Яковлевич просил вас зайти к нему на минуточку, сказал он.
— Может и сам к нам прийти; мне еще некогда! — отвечала она бойко и, выйдя на улицу, сейчас же взяла извозчика и поехала домой.
— Привезла, барыня, — сказала она с восторгом, входя и подавая Софи пачку ассигнаций.
Софи только усмехнулась.
— Что же он говорил? — спросила она.
— Приедут послезавтра вечером.
Софи сделал недовольную мину.
— Вы уж полюбезничайте с ним, — сказала Иродиада.
— Как же, сейчас! — отвечала Софи и, когда Иродиада вышла, она всплеснула почти в отчаянии руками.
— Господи, когда меня Бог развяжет с этим человеком! — произнесла она.
5
Воркованье голубков
Вечера на юге наступают ранее и быстрее.
Софи сидела с Баклановым в кабинете ее покойного мужа, после смерти которого она сейчас велела вынести все хоть сколько-нибудь напоминающие его вещи и оставила один портрет его, и то потому, что он был превосходно написан и вставлен в щегольскую золотую раму. На изображении этом покойный Ленев был представлен в совершенно ему несвойственной величественной позе и как бы с презрением смотревшим на оставленный им теперь мир.
Большое створчатое окно, выходившее в сад, было растворено.
Молодые люди сидели — один по одну его сторону, а другая по другую.
С густых и далеко разросшихся деревьев опахивало вечерней свежестью.
— «Ночь лимоном и лавром пахнет!» — продекламировал Бакланов, навевая на себя рукою в самом деле благоухающий воздух.
— А ты все так же любишь стихи? — спросила Софи, лаская его по плечу.
— Ужасно!.. А тут, пожалуй, и сам поэтом сделаешься… Посмотри в эту сторону! — воскликнул он, показывая ей на запад, где, в самом деле, облака натворили Бог знает каких чудес: то понаделали они из себя как бы людей-великанов в шлемах, с щитами, то колесницы, то зверей с открытыми пастями, и все это было с позлащенными краями.
— А здесь еще! — обернула его Софи в другую сторону.
Там, неведомо от чего, шла целая полоса света, и вообще в небе был тот общий беспорядок, когда догорающий день борется с напирающими на него со всех сторон тучами. Вдли уже погремливало.