Для предосторожности Софи ехала одна-одинехонька и даже без горничной.
— Ну, вот, наконец! — проговорила она, подавая Бакланову обе руки.
— Да, — отвечал тот, целуя их несчетно раз.
— Ну, что жена? — спросила его потом Софи после нескольких минут молчания.
— Э, ничего! — отвечал Бакланов: — я намерен, не вдруг, разумеется, а постепенно, разорвать совершенно мои брачные узы.
— Зачем это? — проговорила Софи более грустно, чем с укором.
— Невозможно! — воскликнул Бакланов: — более безобразного установления, как брак, я решительно ничего не знаю.
Софи продолжала грустно улыбаться.
— Точно двух лошадей припрягли к дышлу: ровны ли у вас ход и скорость ваших ног, или нет, все ступайте, не отпрягут уж!
— Но как же делать иначе? — спросила Софи.
— Дать более свободное движение чувствам: тогда, поверь, между мужчинами и женщинами возникнут гораздо более благородные, наконец возвышенные отношения.
— А дети? — спросила Софи.
— Что ж такое дети?
— А то, что мужчина с одною народит детей, перейдет к другой, а от другой к третьей. Дети у нас, бедных женщин, и останутся на руках и попечениях.
— Это вздор, chere amie. извини меня! — возразил Бакланов: если я хоть сколько-нибудь честный человек, я женщину, у которой есть от меня дети, не оставлю совершенно, и если не буду ее продолжать любить, то все-таки материально обеспечу; а если я мерзавец, так и брак мне не поможет. Скольких мы видим людей, которые губят совершенно свои семьи.
— Но все-таки это немножко иных попридерживает.
— Нисколько!
— Как нисколько? Посмотри, сколько этих несчастных любовниц кидают.
— Да потому теперь любовницам и побочным детям мы даем мало цены, что у нас, извольте видеть, есть гораздо более драгоценные существа — законная супруга и законные дети, и, что всего отвратительнее, тут во всем этом притворство таится. Вспомни, например, хоть твой брак.
— Что ж мой брак? — воскликнула Софи: — я скорее вышла за какое-то чудовище, чем за человека; твоя жена — другое дело. Она милая…
— Прекрасно! — подхватил Бакланов: — я поэтому-то, по преимуществу, и привожу себя в пример: жена у меня действительно милая, добрая, умная, красивая, но между тем я не могу любить ее потому только, что она моя жена. Я, в сущности, не развратный человек, никогда им не был и теперь не таков, и жене моей не изменял ни разу.
— Я думаю! — подхватила Софи.
— Уверяю… Но поверишь ли, ангел мой, что каждая горничная, пришедшая ко мне, в своем новеньком платьице, подать поутру кофе, возбуждает во мне гораздо более страсти, чем моя супруга. Вот что оно значит, право-то по долгу!
— Очень просто! Женщина, которая принадлежит мужчине, для него не представляет интереса, а другие напротив.
— Нет, тут не то! За любовницей всегда остается право отплатить мне тем же, такою же изменой, и это всякого удерживает: любовников верных своим любовницам гораздо более, чем мужей женам. За женой же никакого нет права: она моя раба… я могу ее за измену себе судить в суде… ее будет преследовать общественное мнение.
— Значит, надобно только, чтоб одинакие права имели мужчины и женщины.
— Совершенно! — воскликнул Бакланов: — во-первых, чтоб у женщин в обществе был такой же самостоятельный труд, как и у мужчин, и чтоб этим трудом они так же были нам необходимы, как и мы им своим… а что в отношении сердечных связей — надобно еще дальше итти: пускай я иду по улице в страстном, положим, состоянии.
— Ну? — сказала Софи с улыбкой.
— Попадется мне женщина, которая мне нравится и в подобном же настроении.
— Ну? — повторила Софи с заметным уже любопытством.
— Мы объясняемся и сходимся, и ты себе представить не можешь, какое даровитейшее поколение народилось бы таким образом.
Софи подобная теория показалось очень уж смелою.
— У нас ведь есть подобные женщины. Мне муж еще покойник сказывал, — проговорила она.
— О, то твари продажные! Я говорю о физически-нравственных влечениях, — сказал Бакланов.
— Ну, тогда бы вы, мужчины, переубивали друг друга: тебе бы понравилась одна и другому она же.
— Пускай себе! Но все-таки в этом случае были бы искренние и неподдельные чувства, а не так, как теперь: какая-нибудь молоденькая бабенка своему старому хрычу-супругу говорит: «папаша, папочка!», а он ей: «мамочка, мамочка!», а обоим: ей противно и подумать об нем, а он уж не думает и ни о каких в мире женщинах.
— Вы это меня, что ли, описали? — спросила Софи.
— Да хоть бы и вас: а при другом, например, устройстве, вы глядите мне с любовью в очи, и пусть вас защищает какой угодно господин, я смело кидаюсь…
— Меня некому защищать, — сказала Софи, отодвигаясь несколько в угол кареты.
— В таком случае я еще смелей кидаюсь! — воскликнул Бакланов и в самом деле бросился к Софи, обнял ее и начал целовать.
Она сама его пламенно целовала.
— Вас страшно любить!.. — шептала она.
— Отчего?
— Вам наскучишь, и вы полюбите другую.
— Нет, женщину с огоньком, с истинною страстью, я никогда не разлюблю.
— Да где взять этого огонька, и какой он? — говорила Софи.
— О, тебе не для чего искать его!.. Он у тебя в каждом нерве, в каждой жилке сидит, — говорил Бакланов.
— Мне, знаешь, что кажется! — начала она после короткого молчания: — что я в любви к тебе очищаюсь от всей моей прошлой, ужасной жизни.
— А мне тут главное дорого, — отвечал Бакланов: — что у сердца моего покоится женщина не по долгу, а по чувству!
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
1
Из крепкого лесу вырубленная кочерга
На Васильевском острове, в пятой линии, в одном из старинных и теплых домов, на дверях квартиры второго этажа, красиво обитых зеленым сукном, прибита была медная доска с лаконическою надписью: «Тайный советник Ливанов».
В небольшой уютной зальце, в небольшой затем гостиной, в небольшом потом кабинетце и спальне жил сей мудрец века сего. Холостяк и сенатор, он каждодневно гулял верст по пяти пешком, обедал в Английском клубе и вряд ли не имел еще маленьких развлечений с нанимаемою им молоденькою горничной, потому что та, проходя мимо него, всегда как-то стыдливо и вместе с тем насмешливо потупляла глаза, да и см Евсевий Осипович при этом смягчал и увлажнял некоторою нежностью свой орлиный взгляд.
В настоящий вечер, впрочем, при небольшом свете от лампы, у Евсевия Осиповича, около столика, уставленного всевозможными сластями, сидело еще другое молодое существо, Софи Ленева.
Сам Ливанов был, видимо, в добром и веселом расположении духа.
— На-ка, голубка, скушай эту дулю, — говорил он, подавая Софи огромную дюшеску.
Софи взяла и начала ее очищать ножом.
— Кушай-ка!.. ишь, сласть какая! словно любовь сладка! — говорил Евсевий Осипович.
— Нет, слаще! — отвечала Софи с улыбкой.
— Слаще? — переспросил Евсевий Осипович. — А ты сама много любила?
— Нет, немного.
— Немного, да хорошо?
— Да, недурно, — отвечала Софи лукаво.
У Евсевия Осиповича глаза поразгорелись.
— Ишь ведь ты какая прелесть — а? Прелестная!
— Состарилась уж, дядюшка!.. Какая уж прелестная!
— Ты-то? Да ты еще каждого человека можешь уморить и оживить.
У старика все больше и больше разгорались глаза.
— Что же я за страшная такая, что уморить могу?..
— Умрет всякий!.. — повторил Евсевий Осипович каким-то растерянным голосом.
Он встретил Софи совершенно случайно в английском магазине; потом сам беспрестанно начал ездить к ней и ее звал к себе.
Бакланов у него тоже бывал, но гораздо реже.
— Ты, говорят, там, — продолжал Евсевий Осипович, не спуская глаз с Софи: — говорят, с жидом каким-то старым жила?
Софи покраснела.
— Как вам дядюшка, не грех это говорить!.. — произнесла она, не зная, обижаться ли ей или смеяться.