Софи также как будто бы становилась ко мне все более благосклонною. Главною причиною ее внимания служило, кажется, то, что около этого времени в нашем постоянном обществе начала появляться любовь к литераторам и происходили так называемые литературные чтения. Чтобы достать на них билет, Бакланов прискакал ко мне, как сумасшедший, велел мне, по приказанию Софи, сейчас же ехать и доставать. Я поехал и достал. Софи была на этом чтении. Я читал, и Софи это видела.
Но, впрочем, как рассказывал мне Бакланов, она говорила, что собственно душки были только Майков и Полонский…
Передав это, Бакланов однако сейчас же прибавил, что Софи непременно требует, чтобы я сегодня же приехал к ней, и все мы поедем прокатиться на Рогатку.
Я знал, из какого суетного и минутного чувства был предметом внимания, которое и прежде еще стяжал от коварных петербургских дам; но все-таки не мог удержаться и поехал.
Войдя в номер Софи, мы вошли в какое-то жилище фие. Она успела уже накупить себе ковров, бронзы, фарфора.
M-me Круаль, занявшая при Эммануиле Захаровиче место Софи и приехавшая последнее время с ним в Петербург, была у ней. В прелестной шляпке и прелестном подобранном платье, она смотрела в окно…
Софи тоже была совсем готова.
Петцолов, в несколько мечтательной позе, стоял, опершись на камин.
— Мы давно вас ждем! — сказала Софи. — Вероятно, все это monsieur Писемский! Ему не хочется с нами ехать.
— Напротив! — отвечал я и чувствовал, что покраснел при этом до ушей.
— Я с monsieur Писемским сяду на задней скамейке, а madame Круаль с monsieur Петцоловым на передней, а ты на козла с кучером! — сказала Софи Бакланову.
— Fort bien! — отвечал он.
Мы все вышли и уселись.
В воздухе совсем почти стемнело.
За заставой вьюга начала слепить нам глаза.
Тройка неслась что есть духу.
Я чувствовал, что плечо Софи в салопе прикасалось к моей руке, и, при малейшем наклонении саней, она прижималась ко мне.
По временам я видел ее лицо, блиставшее даже в темноте красотою.
Чорт знает, что такое происходило со мной!
За обедом я держал глаза потупленными вниз и слышал только, что Софи и madame Круаль щебетали между собой, как птички. Изредка к ним приставал и Петцолов.
Бакланов был что-то очень серьезен.
— Вы знаете, Иродиаду совсем выпустили из острога на поруки к какому-то ковенскому купцу, — сказал он.
Я посмотрел на него.
— Как она говорила: в полиции ничего не записано, только и сказано, что билет Софи она нашла.
Я улыбнулся.
— Значит, все подкуплено. Можно ли жить в подобном государстве?
— Тут не государство виновато, — заметил я.
— Нет-с, государство! — возразил с ударением Бакланов. — Я вот написал было об этом статью, — не пропустили… Теперь пишу другую, о крестьянском деле, и тоже что будет — неизвестно.
— Поздно уж! — сказал я.
— Что ж, нельзя же так сидеть, сложа руки, — возразил Бакланов: — не знаю, я читал ее у Проскриптского; хвалят.
— Вас там дурачат, если хвалят, — сказал я ему серьезно.
Бакланов несколько этим обиделся.
Вашим словам в этом случае нельзя вполне доверять: вы человек другого лагеря, — проговорил он.
— Как вам угодно! — отвечал я.
В это время встали из-за стола.
— Mesdames, voulez-vous danser? — сказал Бакланов, садясь за рояль и начав веселую кадриль.
Madame Круаль сейчас сама подхватила Петцолова за руку и стала сним; но ему, кажется, хотелось не того; он ястребом глядел на Софи.
— Monsieur Писемский! Со мной извольте, — скомандовала та.
Я, делать нечего, пошел.
Софи явно со мной кокетничала.
— Сядемте лучше! — сказала она в четвертой фигуре и ушла со мной чуть ли не в угол.
Я сел около нее.
— Вам все это, верно, надоело… скучно!.. — сказала она.
— С такою прелестной дамой: как вы, разве модет быть что-нибудь скучно? — отвечал я.
— А я разве прелестна? — спросила она невиннейшим голосом.
— Больше чем прелестны, вы красавица.
— О, какой вы льстец! — воскликнула Софи.
В это время Петцолов с нахмуренным лбом давно уже стоял перед нами и дожидался.
— Ах, как это несносно! — сказала Софи, нехотя вставая и переходя к нему.
Петцолов, кажется, ужасно на нее сердился; но, не смея ничего ей сказать, окрысился на свою даму.
— Отчего вы не протанцуете канкана? — сказал он ей грубо.
— Voulez-vous? — сказала та.
— Madame Круаль хочет танцовать канкан, — отнесся Петцолов к Бакланову.
— Volontiers, — сказал тот и еще веселей заиграл.
— И Софи должна танцовать, — прибавил он.
Француженка, подняв юбку платья, раза два мотнула ножкой.
— А вы? — обратился я к Софи.
— Вы хотите? — сказала она и прошлась, ловко пошевеливая всею талией и подняв платье довольно высоко.
Обнаруженные при этом ботинка и чулок были восхитительны.
Бакланов однако, все еще занятый своими общественными соображениями, прекратил наше удовольствие и объявил, что пора ехать домой.
Мы уселись в прежнем порядке и понеслись.
— Я говорила monsieur Писемкому, — начала, обращаясь к Бакланову, Софи: — что его, вероятно, ничто это не занимает.
— Есть-таки, есть холодок и безучастие, — подхватил Бакланов.
— А у вас жар, только не ваш, а ветром надутый, — объяснил я ему.
— Именно, именно! — подтвердила Софи и, прощаясь, крепко пожала мне руку.
«О, сирена, сирена!..» — подумал и я вместе с Евсевием Осиповичем.
6
Ощипанная ветвь благородного дерева
Наступило великое 19-е февраля 1861 года.
В Петербурге ожидали движения в народе.
Французский и бельгийский посланники с утра еще велели заложить себе экипажи и поехали по стогнам града Петра, видеть agitation du peuple, и только около Михайловского дворца увидели толпу помноголюднее.
— Enfin ce lion s'est reveille! — воскликнули они и, выйдя из экипажа, подошли.
В толпе молодой парень, строго разговаривая, торговал у солдата старые штаны, а другие смотрели на него.
Но зато «ce lion» пошевелился в других местах: в Бездне собралось тысяч шесть народа, и там расстреляли Антона Петрова.
Доктора говорили, что в это время появилась новая болезнь, которую можно было назвать желчно-дворянскою. Герой мой тоже заболел чем-то вроде того.
Последнее время я почти с ним не видался.
Он, как сам даже много раз выражался, совершенно пристал к так называемой крайней партии и писал самые рьяные статьи. Только природное благодушие его и все-таки поярдочное воспитание не допускали его сделаться окончательно петербургским обличителем.
Я видел очень хорошо, что все это происходило из того же чувства, по которому он ни за что бы в свете не надел старомодного фрака, как бы ни было ему удобно у нем.
— Искренности, искренности я больше желаю от вас, Бакланов! — сказал я ему однажды.
— Я совершенно искренен, совершенно! — отвечал он мне.
— Нет и нет! — кричал я ему.
— Совершенно, совершенно! — повторял он.
Софи я тоже видел всего один раз. Она попалась мне в превосходнейших парных санях на Невском и, нарочно остановившись, кричала мне, укоризненно качая головою:
— Хорошо, хорошо!
Вскоре после того я получил от Бакланова записку, в которой он писал, что болен, и просил к нему заехать.
Я поехал.
Больного я застал хоть не в постели, но желтого, как лимон.
— Что с вами? — спросил я.
— Так, простудился…
Несколько времени мы молчали.
— Я в деревню еду, — заговорил наконец Бакланов.
— Зачем?
Он грустно усмехнулся.
— Чтобы спасти хоть последние крохи, а то разорился совершенно, не промотав сам ни копейки.
Я взглянул на него вопросительно.
— За два года перед сим у меня состояние было, — продолжал Бакланов, персчитывая по пальцам: — двести пятьдесят душ моих, двести пятьдесят жениных, семьедсят пять тысяч чистыми деньгами… Деньги все ухнули на акциях… Кредитные места были закрыты; чтоб жить, я занимал в частных руках, чорт знает под какие проценты. Теперь мужики, разумеется, не станут платить оброков и ходить на барщину.