— Это… прискорбно.
— Но мы отказываем. — поспешно добавил брат Бартоломью. — В нашем деле нельзя опускать руки и нужно искать возможности.
— Истинно так, — кивнул император максимально серьезно.
— Государыня, — произнес Дмитрий Палеолог, едва заметно обозначив поклон.
Анна вежливо ему улыбнулась.
Ровно.
Аккуратно.
Что еще больше деспота восточной Мореи разозлило. Он рассчитывал немного спровоцировать молодую императрицу. Но она не реагировала.
Вообще.
Уделив ему минимум внимания. После чего обратилась к морейским аристократам, что прибыли в Мистры. Уважаемых аристократов. А здесь собрались многие старые рода с очень большой историей. Например, здесь были и Кантакузины, и Ласкарины, и ветка Комнинов. Вот с ними-то Анна и любезничала.
А Дмитрий мрачно наблюдал.
Умная и красивая молодая женщина приковывала к себе внимание.
Слушала.
Задавала уместные вопросы.
Но самым злым… самым болезненным для деспота были ее ремарки о том, как дела велись при Константине? Или предложение посоветоваться с ее мужем, который, быть может, он сможет им помочь.
Но не навязчиво и не везде.
А тонко и точечно.
Более того, кое-где она и сама предлагала встречные решения. Например, она рассказала, что Константин сейчас занимается организацией ткацких мастерских в столице. И ему можно напрямую продавать шерсть куда выше, чем венецианским купцам, если найти, на каких кораблях ее перевозить.
Выгода?
Еще какая! Вон какие лица у аристократов, которые буквально обступили.
Фома же Палеолог, сидел в сторонке, и с усмешкой поглядывал на старшего брата. Потягивая вино с самым добродушным видом.
Он понял все.
Лукас Нотарас не справился. Дмитрий саботировал его деятельность, не дав собрать здесь, в Морее никакой помощи. Поэтому прибыла дочка этого умного и деятельного человека. Аж целая императрица.
И Дмитрий должен был ее терпеть, потому что она была в своем праве. Более того — ничего не просила и не требовала. Сама обходительность. Одна беда — прямо сейчас она буквально обесценивала титул деспота в этой земле, переводя аристократов в прямое подчинение императору. Вон как крутится, раздавая людям надежду. Во всяком случае, именно так думал Фома.
Его брат тоже.
Они изредка переглядывались, но даже так понимания не находили.
Фома считал, что после подавления этого необъявленного бунта все вернется на круги своя. И деспот продолжит управлять этими землями. То есть, лично ему эта игра ничем не грозит.
Дмитрий же…
Он едва ли не скрежетал зубами от бешенства, осознавая то, как власть забирают из его рук…
Так длилось не очень долго.
Час или два.
Вспыльчивый и импульсивный Дмитрий просто не усидел. Психанув, он просто заблокировал Анну, изолировав ее от гостей, препроводил в покои.
Практически насильно.
То есть, применив верных ему воинов.
— Что случилось с Государыней? — поинтересовался кто-то из гостей, когда спустя полчаса хозяин дворца вернулся к ним, а Анна — нет.
— Ей стало дурно. Она просила прощение, пожелав отдохнуть.
— Отравил? — скривившись, процедил представитель дома Кантакузин.
— Она жива. — с нажимом произнес Дмитрий. — Ей нехорошо. Видимо, что-то по-женски.
— Если она тут умрет… — озвучил угрозу с открытым финалом еще один влиятельный аристократ.
— На все воля Бога, — покладисто возразил Дмитрий, а потом холодно заметил: — Вы же не хотите, чтобы от своей внезапной она преставилась? Тогда прошу покинуть мой дворец. Государыне нужен покой…
Аристократы удалились.
Не хотели.
Но возразить в моменте сил не имели, ибо прибывали на встречу с минимальным сопровождением. По уже обыкновенному настоянию Дмитрия. Тот терпеть не мог, когда кто-то из его подчиненных демонстрирует готовность защищаться и сопротивляться воли деспота.
В теории могли и потребовать объяснений.
Но…
До реакции самого императора это могло выглядеть как бунт. Поэтому они решили подождать. Доложиться. Но подождать.
Да и сам Дмитрий сел писать брату письмо, информируя его о захворавшей супруге, которая может преставиться в Мистре. Притом куда быстрее, чем его первые две жены…
[1] Это цитата из песни «Мертвые служим» про Роковых Орлов из мира Warhammer 40000. В нем Константин поменял только одно слово «vivo» на «ago», чтобы текст не выглядел слишком опасным с точки зрения богословия. Именно это четверостишье император озвучил Анне при первой встрече, смутив и заинтриговав. Перевод: