— Мы все с удовольствием бы вырезали этот гнойный нарыв, — добавил Халил-паша. — Но нужно ждать подходящий момент.
— И выбирать из двух зол? — скривился Мехмед.
— Да. На одной чаше весов лежит дозволению Константину действовать, усмиряя бунтовщика. Он, конечно, может усилиться, но война — это дорого и непредсказуемо. Все в руках Аллаха. Кроме того, для нас такой шаг тоже выгоден. Константин обратился к нам для суда, признавая наше верховенство. Что дорогого стоит.
— Это большой задел на будущее. — добавил Халил-паша.
— В будущем нет этого ромейского нарыва, — буркнул Мехмед.
— Но в будущем есть вассалы, и было бы славно, чтобы они взяли за моду обращаться к своему Повелителю в таких ситуациях. — резонно заметил Халил-паша.
Мехмед с трудом сдержался, чтобы не покачать головой, выражая неприятие всей этой «тонкой игры». Но справился с собой и спросил:
— А что на второй чаше весов?
— На второй чаше лежит внутренняя смута.
— Да ничего не будет! — в сердцах воскликнул шехзаде.
— А ты в этом уверен? — хмуро спросил султан. — Лично я — нет.
— Значит…
— Значит, я повелеваю удовлетворить просьбу Константина и направить ему кадия[1] с сопровождением из двухсот всадников, дабы он был моими глазами в наведении порядка.
Все присутствующие поклонились. Мехмед тоже, хотя и выглядел изрядно раздраженным…
— Шехзаде, — произнес Халил-паша, подойдя к наследнику позже, вне тронного зала.
— Хотите меня утешить пустыми словами? — недовольно поинтересовался тот.
— Я хочу вас заверить в том, что буду лично искать все возможности Константина наказать.
— Да? — удивился Мехмед. — Мне казалось, что у вас какие-то интересы, связанные с ним.
— Я верен Повелителю. И никакие интересы не могут тому препятствовать.
— И мне ты будешь также верен?
— Разумеется. Я, как и весь мой род, служили и служим делу возвышения и величия османов, а также их державы.
— Отрадно это слышать… — кивнул Мехмед.
На этом великий визирь раскланялся и удалился.
Наследник не верил ему, не любил его и не доверял ему.
Халил-паша это знал.
Как и то, что этот вспыльчивый наследник не сможет его просто так сковырнуть из-за связей, ведь он был лицом старой османской аристократии. Но и обострять лишний раз не хотелось. Именно поэтому он попробовал смягчить горькую пилюлю, полученную Мехмедом у отца.
Впрочем, Халил-паша и сам был немало раздражен. Когда он отдавал распоряжения «занять Константина делом» не думал, что все пойдет таким образом. Но с Дмитрием было всегда так — совершенно непредсказуемый человек, который в этот раз утратил остатки здравомыслия. Понять бы еще — из-за чего…
— Рад, что вы так скоро откликнулись на мой призыв, — произнес Константин, пожимая руку Джованни Джустиниани Лонго.
— Мы уже слышали о том, что случилось в Мистре. И было бы некрасиво медлить.
— Да. — кивнул император. — Это очень прискорбная история.
— Выходка вашего брата удивила всех нас.
— И меня, и меня, — покивал Константин. — Впрочем, давайте перейдем сразу к делу.
— С удовольствием, — вежливо улыбнулся Джованни.
— Сколько воинов вы можете быстро выставить?
— Боюсь, что наше прямое участие едва ли возможно. — осторожно произнес генуэзец. — Османы это расценили бы как объявление войны со стороны моей державы. Равно как и Венеция, что там безраздельно доминирует в портах. Мы… мой род готовы вас поддержать силой оружия, но Генуя — нет.
— И все же. Представьте, что я разрешил этот вопрос. Сколько бы вы могли выставить?
— Быстро?
— Да. Максимально быстро.
— Где-то две-три сотни латников и три-четыре сотни арбалетчиков. Из числа опытных наемников. Но это все не имеет смысла.
— Вы не можете действовать как граждане Генуи, не так ли?
— Да, — кивнул Джованни.
— Это решается очень просто. — улыбнулся Константин. — Я могу даровать вашему роду статус римского нобилитета, и вы, не выходя из гражданства Генуи, сможете выступать как мои подданные и аристократы Римской империи.
— Всему роду?
— Разумеется, — кивнул император. — Чтобы не возникало соблазна обвинить вас в чем-то непотребном.
Джованни задумчиво уставился на Константина.
Тот же, добродушно улыбаясь, спокойно ожидал реакции.
— Допустим, — наконец, кивнул Джустиани. — Но это будет дорого. Да и риски сохраняются. Вы думаете, что Венеция закроет на это глаза?