— Что мне передать моему господину?
— Передай ему, что я подумаю. Остальным же скажи, что со мной пять сотен воинов, вышедших из столицы. Семь сотен воинов дома римских нобилей Джустиниани, три сот ни воинов дома римских нобилей Гаттилуизио. Две сотни воинов деспота Фомы. А также две сотни воинов султана, который раздосадован выходкой Дмитрия, и повелел наказать его. Дав даже кадия для присмотра за исполнением его воли. Я же взял из столицы патриарха, который с нашей стороны будет свидетелем беззакония.
Архонт побледнел и кивнул.
Было видно, что состав участников похода его откровенно перепугал. Особенно появление в этом списке людей султана, на поддержку которого Дмитрий явно рассчитывал.
Остальным членам делегации также поплохело.
Они и ранее поглядывали на мужчину в довольно дорогом османском костюме, что вышел к ним навстречу с императором. Но теперь, когда его представили как османского кадия…
— Совокупно у нас около пяти сотен латников, где-то семьсот арбалетчиков и прочие силы. Как вы понимаете — городу не устоять.
— Понимаю.
— Я повелеваю вам выдать Дмитрия. В случае отказа мне придется брать натиском Мистру и убить всех ее защитников.
— Но там же императрица! — ахнул кто-то из свиты переговорщиков.
— Если она пострадает, то я продам в рабство родственников тех людей, которые решили защищать дважды предателя и мерзавца, что посмел брать женщин в заложники. Всех же, кто переживет натиск, я не просто казню, а посажу на кол в назидание иным.
К тому моменту, когда Константин это говорил, он уже успел себя накрутить, вгоняя в особое эмоциональное состояние. То же самое, что и при первом въезде в столицу.
И люди это почуяли.
Холодный взгляд хищника, что смотрит на них, как на еду трудно спутать. Ибо он жуткий. Но сейчас именно такой и требовался, дабы никто не усомнился в серьезности и реальности угроз, произнесенных императором…
— Меня он пугает, — прошептал Фома, когда Константин удалился из штабного шатра в свой, личный после переговоров с делегацией. — Мне казалось, что я словно прикоснулся к чему-то жутком и безгранично жестокому.
— У него многогранная личность, — хохотнул Джованни. — Судя по всему, это был кархарадон. Тот осколок императора, с которым лучше не знакомиться.
— Кархарадон?
— Так зовется древняя акула, размером с добрую галеру. Без жалости и сострадания. А вместе с тем и орден ангелов, что борется с порождениями тьмы и хаоса на самом краю бытия.
— Первый раз слышу обо всем этом.
— О… с этой фразой на устах император вошел в Константинополь. Строптивый. Непокорный. Готовый огрызаться и не желающий ему подчиняться. Года не прошло, как он полностью ему покорился. И почти без крови.
— Почти без крови, — возразил патриарх. — Он только воров и взяточников уже около сотни казнил рядом со Святой Софией. Работорговцев вырезал подчистую. Да ходят слухи, что ночные нападения на торговцев людьми тоже его рук дело. Но он все отрицает, и никто ничего не видел.
— Верховный судья едва успел сбежать, когда узнал, что Константин начал проверять его работу, — продолжал злорадно ухмыляться Джованни.
— Никакого пиетета. — покачал головой патриарх, но без тени осуждения.
— Он мне прямо говорил, что он гуманист, то есть, очень любит людей. — заметил Джованни. — Воров же и взяточников за таковых он не почитает.
— Хм… — поперхнулся Фома на очередном глотке вина.
— Вы удивлены?
— Брат поменялся… — осторожно произнес Фома. — Сильно поменялся.
— Я бы сказал, что с волками жить по-волчьи выть, только он не волк.
— А кто?
— Дракон. Вы все драконы, только малые, урожденные женщиной из рода драгашей… драгонов… драконов…
— Драгаш — сие дорогой! — взвился Фома.
— Нам-то не рассказывайте! — хохотнул Джустиниани. — Попробуйте что-нибудь взять у Константина — мигом руки лишитесь. И никакая броня не спасет. Там такая хватка, что дух захватывает! А Дмитрий? Он просто глуп, но в остальном у него характер Константина.
— А я? Я ведь не такой!
— А кто осадил войсками будущего тестя, чтобы забрать и его дочь, и его наследство? — улыбнулся Джованни. — Но соглашусь, вы не такой решительный и опасный, как эти двое. Если Дмитрий черный и злобный дракон, а Константин золотой и мудрый, то вы серебряный и осторожный.
— И все же наша мать происходит из сербского рода Драгашей. И трактовать это надо на сербском языке. То есть, как «дорогой».
— Ха-ха! В этом даже что-то есть! Когда у Константина в прошлый раз попробовали украсть женщину, вы знаете, СКОЛЬКО пришлось ему заплатить, чтобы он позволил вернуть ее без последствий⁈ Вот уж точно — дорогой. Ошибки с ним обходятся одна дороже другой!