Фома хмуро зыркнул на генуэзца.
— И мой тебе совет — не надо. Мой род уже обжегся. Просто воспринимай брата как золотого дракона, которого не переиграть и который за все спросит и ничего не простит: ни хорошего, ни плохого. Так будет проще и легче.
— А кто ты? Если мы с братом драконы, то какому чудовищу соответствуешь ты?
— Когда-то я думал, что я лев. Но теперь я понимаю — скорее волк. Морской волк, если хочешь…
Часть 2
Глава 1 // Ядовитая любовь
Лев не спасается от сетей, лиса — от волков; правителю нужныи сила, и хитрость.
— Никколо Макиавелли, Государь
Часть 2. Глава 1
1450, июнь, 15. Эдирне (Адрианополь)
— Слухи тебя опередили, — с грустной усмешкой произнес Мурад, глядя на склонившегося перед ним кадия.
— Слухи что птицы, Повелитель. За ними сложно угнаться.
— Но слухи изменчивы. Расскажи нам, что ты видел.
— Если позволите, Повелитель. Мне хотелось бы начать со слов о том, что со мной прибыл караван с данью. Константин выплатил ее из имущества деспота восточной Мореи.
— Всю дань?
— Всю невыплаченную. До последнего дуката.
— Неплохо, — хмыкнул Мурад.
— Сколько там? — поинтересовался Мехмед.
— Пятнадцать тысяч дукатов. То, что не было выплачено с момента отъезда Константина из Мореи.
Султан благосклонно кивнул.
Годовой бюджет всей Османской империи колебался в диапазоне двухсот-трехсот тысяч дукатов. В пересчете, разумеется. И он почти полностью уходил на внутренние хозяйственные нужды. В первую очередь на содержание крепостей и армии с дворцовым хозяйством. Поэтому у султана живых денег всегда было немного. Более того, регулярно случались кассовые разрывы, если выражаться языком далекого будущего. То есть, ситуации, когда денег в казне нет, когда они поступят не вполне ясно, а платить нужно прямо сейчас. И пятнадцать тысяч дукатов в такой ситуации выглядели очень приличным подспорьем.
Вон — даже вечно воинственный сынок от такой новости смягчился. Он, как никто иной, знал о бедах османской казны. Обжигался. Остро. Чуть головы из-за денег не лишился.
— Кроме того, Константин оставил в Морее эпарха Константинополя с сотней воинов, чтобы он проверил, как ведут дела. И наладил сбор налогов, дабы впредь дань поступала исправно.
— Это не может быть игрой? — нахмурился Мехмед.
— Возможно. Мне сложно судить о делах тонкой игры. Но он заплатил весь долг по дани и отдал распоряжения впредь ее не задерживать.
— При тебе. А что он говорил в остальное время?
— Сынок, как он может говорить о том, о чем не знает? — спросил Мурад, осаживая слишком въедливого наследника. Тот с почтением поклонился и остановился.
— Рассказывай дальше. Что ты видел?
— Какой он человек? — вновь встрял Мехмед.
— Неприятный, шехзаде. Человек он тяжелого, холодного нрава. За время, проведенное рядом, я не слышал от него ни искреннего смеха, ни ругань в сердцах… ничего такого. Полный самоконтроль. Очень внимателен. Требователен к себе и окружающим. Очень любит порядок и всяческое устроение. Щепетилен к чистоте.
— Неискренний?
— Нет. Скорее себе на уме. Я не помню случая, чтобы он соврал.
— Если бы я тебе отправил снова при нем стоять, ты бы отказался? — спросил Мурад.
— Нет, Повелитель.
— Понимаю. Моя воля. — улыбнулся султан. — Спрошу иначе. Если бы я тебе предложил служить обычную службу или поехать еще раз приглядывать за ним. Что бы ты выбрал?
— Поехать, Повелитель.
— Почему же? Ты говоришь, что он неприятный человек.
— Очень. Но вокруг него словно дух порядка и устроения. Все сыты, чисты, устроены и занимаются делом. Для него «дело» священно. Он даже говорил о том, что вера без дела мертва и настоящая молитва она в трудах, а не в словах.
— Не удивлен, что у него острый конфликт со Святой горой, — хохотнул султан.
— Повелитель, разве это звучит опасно? — спросил Мехмед.
— Скажи, сынок, как бы ты стал воспринимать Константина, если бы он принял ислам? Оставив все остальное как есть.
— Он не примет ислам.
— Ты не ответил.
— Я… я не знаю.
— А я уверен, что такой слуга — дар небес. И да, я согласен с тобой, он скорее всего, ислам не примет. Но лично мне он симпатичен. Он человек дела в отличие от иных моих православных слуг.
— Ему едва ли можно доверять.
— И это меня печалит, — кивнул Мурад. — Я был бы счастлив, если бы удалось найти способ закрепить его верность мне также, как у деспота сербов.