— А конница? — поинтересовался кто-то из зала.
— У османов она скорее степная, чем старая персидская. У персов как было устроено все? Крепкое ядро катафрактов в крепкой броне. Сила и аргумент при грамотном натиске. Не современные нам рыцари, но что-то близкое. Эта ударная конница действовала при поддержке дешевых конных стрелков скифского типа. У османов же все иначе. Их сипахи скорее универсальный степной всадник, чем катафракт. Скорее это смесь скифской и персидской конницы. Этакий кадавр. Который плох и в той, и в иной роли. А эти акынджи — это просто сброд, пригодный только земли разорять да провизию собирать для войска. Ну или в случае успеха преследовать бегущего. Считай азапы, которые где-то украли лошадь.
— Невысокого вы о них мнения, — усмехнулся Лукас. — Но они побеждают. И нас. И латинян при Варне побили.
— Это говорит многое не о них, а о нас. О том, насколько низко мы пали, — горько усмехнулся Константин.
— Правильно ли я понял вас, Государь, — произнес Метохитес. — Вы предлагаете поискать в старых книгах приемы борьбы прадедовские с персами, пригодные для ополчения?
— Да, совершенно верно, — кивнул император. — Быть может, есть оружие, которое быстро осваивается и вполне себе действенно против толп «тряпичного» неприятеля. Я почти уверен, что они такие приемы находили. Иначе удерживать НАСТОЛЬКО большие земли веками они едва ли смогли.
— Мне кажется, что мы занимаемся пустым делом, — покачал головой Нотарас.
— Отец? — с некоторым раздражением произнесла Анна.
— Османы сильны и опасны. Очень. Мы просто можем не успеть или спровоцировать их раньше времени.
— И что вы предлагаете? — улыбнулся Константин. — Умереть им на радость?
— Нет. Не суетится и так далеко не загадывать. Пусть все идет как идет, а мы просто не будем шуметь и привлекать к себе внимание.
— Но ведь это мы в слабой позиции. Из-за чего время действует скорее им на пользу, чем нам. — заметил император.
— Да, но мы слишком слабы, чтобы бороться с этой стихией.
— Стихией?
— Именно так. Признаться, не представляю, как можно их победить. Раньше я как-то надеялся на Гексамилион в Морее, но недавние события ярко показали, насколько мои грезы оказались пусты.
— Вы же читали Одиссею? — спросил император максимально вежливо.
К 1450 году образования как система в Римской империи давно кануло в Лету. Но отдельные аристократические семьи, если считали себя достаточно просвещенными, обязательно старались включать классические произведения в корпус чтения. Хотя бы фрагментарно. Это было как своего рода маркером принадлежности к элите.
— Да. — ответил Лукас. — Разумеется! А почему вы спрашиваете?
— Одиссей ведь почти победил, выступив против непреодолимых сил. — подмигнул Константин. — Если бы он не расслабился, когда уже посчитал себя победителем, то сумел бы сломать и рок, и судьбу, и волю высших сил.
— Но он не победил.
— Это урок всем нам. Драться до последнего вздоха. Не расслабляться. Держать строй и давить… давить… давить… Даже если кажется, что весь мир против.
— Кажется? А если нет? — поинтересовался Лукас.
— Да. Именно кажется. Всевышний посылает нам испытание за испытанием. Мы их проваливаем. Но он в своей милости вновь дает надежду. Но у всего есть предел. И если мы провалим и это испытание, то дальше все — дальше ничего не будет: ни нас, ни нашего дела, ни нашей веры, а быть может, и нашей крови.
— Какие испытания? — спросила Анна.
— Готы, гунны, арабы, болгары, латиняне, османы… и прочая, прочая, прочая. Даже эпидемии сие есть не наказание, а испытание. Не забыли ли мы про простой народ в его бедах? Не забросили ли дела лечения и обеспечения порядка?
— Иные говорят, что все это дается нам за грехи. Сиречь наказания. — заметил Лукас Нотарас.
— Плюньте в глаза тем, кто это сказывает. Бог есть любовь. Вы считаете, что выморить миллионы людей — это любовь? Едва ли. А вот послать им испытание, чтобы укрепить их и позволить стать лучше — сурово, но возможно. К тем, кто позабыл воинское дело, придут враги. К плюющим на людей: эпидемии, голод и восстания. Ну и так далее.
— Интересная трактовка, — задумчиво произнес Метохитес.
А дальше Константин ввел им рамку нового стоицизма.
Ни эллинистическая его версия, ни древнеримская, увы, в рамках христианства совершенно не годилась. Ибо сильно диссонировала с мироустройством и космологией. Пришлось адаптировать, из-за чего местами вышло что-то зеркальное. Например, у классических стоиков Вселенная упорядочена и правильна, а у Константина — наоборот, по умолчанию, хаотична. Порядок в ней утверждался лишь Богом и человеком, что создан по образу и подобию его. То есть, его трудом и усердием, долгом и добродетелью. Через что получалось, что человек борется не только со своим несовершенством внутри, но и хаосом снаружи. Что хорошо видно, ибо любой сад, за которым перестают ухаживать, то есть, поливать, пропалывать и развивать — приходит в упадок.