— Папа будет очень недоволен, — не то спрашивая, не то утверждая, произнес Иоанн, кивая на отпечатанное им «Евангелие».
— Разумеется. Но что он сможет предъявить в качестве обвинения? Мы взяли каноничный текст Вульгаты и напечатали его.
— Без сокращений.
— Так и в старых списках Вульгаты их нет. Это позднее новшество.
— Разве этого недостаточно?
— Очень сложно обвинять в том, что кто-то соблюдал максимальную точность при копировании книги. — усмехнулся император. — Такое даже сформулировать — уже курам на смех.
— А эти пробелы между словами?
— Так, нам просто не жалко бумаги для Евангелия, не то, что этим скрягам. — еще язвительнее заметил Константин.
— Он может просто запретить.
— А основание? Мы ведь сделаем ход конем и отправим часть тиража в университеты в качестве дара. И попросим проверить их соответствие старинной Вульгате. Вполне обычная юридическая процедура — сверка текстов документов. Не так ли?
— Папа будет в бешенстве.
— Мы не золотой дукат, чтобы всем нравиться, — пожал плечами Константин. — Впрочем, ему мы тоже пошлем подарок. Копий сто или двести. Уверен, что он найдет им применение. И быть может, даже заинтересуется сотрудничеством. Те же часословы и молитвословы нужны очень большими тиражами, как и псалтырь.
— А патриарх? — осторожно спросил Гуттенберг. — Как он отреагирует?
— А что патриарх? — выгнул бровь Константин.
— Его разве не заденет тот факт, что первой книгой вы напечатали «Евангелие» на латыни?
— О! Он это даже одобрил.
— Да? Но почему?
— Чтобы не обострять отношения с нашими монастырями. Ведь книги — это одна из важных статей доходов монастырей. Рукописное «Евангелие» стоит от восьми до пятнадцати дукатов. В среднем. Если не увлекаться с украшениями. А эта в какую цену нам обошлась?
— Чуть меньше половины дуката.
— Вот! — назидательно поднял император палец. — Мы можем себе позволить продавать себе эти книги по цене в четыре дуката за штуку с огромным наваром. Да даже за дукат. Это же попросту нанесет сокрушительный удар по монастырским скрипториям.
— А… — хотел было что-то спросить Иоанн, но явно не решился.
— Да, — ответил на незаданный вопрос Константин. — Я все равно буду печатать книги на греческом. Но сначала нужно сделать так, чтобы наше это дело самоокупалось. Вот мы делаем сейчас партию в пять тысяч копий. Из-за такого количества совокупные затраты на работу где-то две с половиной тысяч дукатов. Еще восемьсот дукатов ушло на оборудование мастерской и обучение персонала. А какая будет прибыль? Если отпускать по четыре дуката, то больше шестнадцати тысяч дукатов.
— Невероятно! — покачал головой Гуттенберг.
— Монастырские скриптории же недополучат с этого тиража… хм… от сорока до семидесяти пяти тысяч дукатов оборота. Что не только сильный удар по их казне, но и по рабочим местам. Очень много писцов окажется попросту невостребованными.
— Только из-за этого? Из-за желания не обострять со своими монастырями?
— Патриарх — да. Я — нет. Латинский мир пять тысяч копий переварит, не сильно заметив. А вот с книгами на греческом — проблемы. Все скукожилось. И я не уверен, что и пятьсот копий разойдутся. Да, я буду книги на греческом издавать. Позже. Много. За счет прибылей. Мы просто не можем себе позволить работать в убыток. Хотя, конечно, для империи нужно издать многие сотни книг. Нанося удар по монастырским скрипториям и темноте населения империума… особенно его образованной части, его аристократов…
— Меня убьют, — грустно произнес Иоанн.
— Здесь, на территории дворца — едва ли.
— Выйду за ворота и все… конец.
— У всего есть своя цена. Да и… если переждать острую фазу, особой беды уже не будет.
— Ваши слова да в Богу в уши.
— Если ты так боишься, то зачем решился на все это?
— Это, — потряс он книгой, — моя жизнь. Просто… я осознал, что изобрел… и что меня почти наверняка не только будут стараться убить, но и как бы не придали анафеме.
— Прорвемся, — оскалился Константин. — Еще поглядим, кто кого анафеме предаст…
От дверей раздался какой-то шум.
Негромкий.
Император повернулся и едва заметно скривился. Ему последнее время не нравились такие внезапные и торопливые гонцы.
— Что случилось? — устало спросил Константин, подойду.
— Аристотель… Аристотель Фиораванти. Он просил передать, что у него непредвиденные трудности.
— Надеюсь, без смертоубийства?
— Государь… — хотел было сказать что-то гонец, но осекся и замолчал.