— Все как обычно, — мрачно скривился сапожник.
— Так что вздернули повара и за дело.
— Ну за дело, так за дело, — не стал усугублять сапожник. — Ты монеты медные возьмешь?..
В то же самое время недалеко от Мистры, в Лаконии встретились два кума-крестьянина.
— Здорово Тодос!
— О! Стефос[1]! Давно не виделись!
— Да почитай со свадьбы Марфы.
— Славно погудели! — охнув и невольно потерев бок, воскликнул Стефос.
— Да куда славнее, — хохотнул Тодос. — Я очнулся утром в овраге. А как туда попал не помню.
— Никто не помнит, — расхохотался Стефос и это чуть нервный гогот поддержал его кум.
— Как у вас дела? Все ли здоровы? — отсмеявшись, спросил сухопарый Тодос.
— Слава Богу, а у вас?
— Тоже живы. Только вот овцу намедни волки задрали.
— Волки? Точно они?
— Пастухи сказывают они, окаянные.
— Много про волков говорят… — задумчиво произнес Стефос. — Только никто их не видел своими глазами. Только со слов пастухов. У нас.
— Хм… Я их тоже не видел.
— Так может эти охальники сами наших овец потихоньку режут да жрут?
— С них станется, — зло усмехнулся Стефос. — А это… вы старосту уже выбрали?
— Как не выбрали? Конечно. Меня, — приосанился Тодос.
— Тебя⁈ Старостой⁈ — не поверил собеседник. — Но как?
— А никто не захотел. Спужался.
— Ты же читать-писать не умеешь!
— Я — нет. А жинка моя разумеет. Она же рабыня беглая. Запамятовал али?
— Да как тут запамятовать? — хохотнул Стефос. — Коли ты каждый раз напоминаешь. И про ее житье-бытье в городе сказываешь. А ежели напьешься, так и вообще — о том, будто она благородная, болтаешь.
— Т-с-с, — испуганно прошипел Тодос. — Ты чего?
— А я чего? Вся округа твои пьяные бредни знает. Благородная… ха!
— Ну и ладно. Пьяные так пьяные. — охотно, но нервно сдал назад Тодос, которого этот разговор стал сильно тревожить и беспокоить.
— Вы там у себя землю померили по новым обычаям?
— А то, как же? — снова приосанился Тодос. — С отцом Афанасием третьего дня завершили. Супружница же все записала чин по чину. Нам от самого деспота мерку прислали, ей и обошли все.
— Без ругани обошлось?
— Да какая ругань? Ты отца Афанасия, что ли, не знаешь? Он разом любого образует. Как по сопатке приложится — долго еще ходишь — кряхтишь, отходишь.
— А наш мягкий… все говорит-говорит, а толку никакого. Ругань стоит, что жуть. Половину участков только мало-мало обмерили.
— Ты, небось, первым и ругался, — хохотнул Тодос.
— Я и ругался, — встречно хохотнул Стефос. — Ну а что? Я ж могу. А он — нет. Вот мне и записали мальца поменьше земли. И овец в стаде учли не все. И оливок с виноградом. По чуть-чуть, а приятно.
— А оно того стоило?
— А почему нет? — оскалился Стефос. — Думал, осадит уже, а он… — махнул он рукой. — Хоть такая потеха.
— Потеха? Да ты горсть за зерна удавишься! Какая потеха?
— Так уж и удавлюсь.
— Как есть.
— Вот не надо болтать!
— А то что?
— А то сам по сопатке врежу, что твой отец Афанасий. Мало не покажется!
— Да ну, — отмахнулся Тодос. — То вздор. Ты делом докажи щедрость. Угости кума хлебом и вином.
— Вот! С этого и надо было начинать! — заулыбался Стефос и они довольные отправились в тенек, чтобы посидеть да поболтать…
Арсенио Диедо вышел на берег и с удовольствием потянулся, вдохнув полной грудью.
Было хорошо.
Приятно.
Года сказывались на байло и морские переходы начинали даваться ему все хуже и хуже.
— Господин, — угодливо поклонившись, произнес ждавший его тут человек. Знакомый лицом, но не именем. Запятовал.
— Как звать?
— Антонио, господин.
— И как у вас тут дела, Антонио? Тихо все?
— Не могу знать, господин, — потупился встречающий.
Байло подошел.
Поднял лицо Антонио за подбородок и елейным голосом произнес:
— Хочешь своих хозяев выгородить? Похвально. Но я велю с тебя шкуру живьем снять, если ты не ответишь на мой вопрос?
— А если отвечу — они ее снимут. — нервно поведя плечом, произнес Антонио.
— Хороший ответ, — хмыкнул байло, хлопнул этого человека по плечу. — Веди.
И зашагал за ним следом по улочкам Монемвасии — по важному, а то, как бы и не ключевому порту Мореи. Формально он находился под управлением Римской империи. Но на деле все в нем контролировалось венецианцами.