— Старцы скажут, что это суть пелагианство[2]. — нахмурился Лукас.
— В этом случае я порекомендую им освежить в памяти Евангелие от Иоанна. Ибо в главе пятнадцатой начиная с пятого стиха сказано: Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего. Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают.
— Тут о другом говорится. — нахмурился Нотарас.
— Было сказано «по делам их узнаете их», а тут — развернуто. — улыбнулся Константин. — Ибо без меня не можете дать ничего. Вообще ничего. Совсем. То есть, тут прямо говорится, что любое плодотворное дело — от Бога. А все, что ему не угодно, он собирает и бросает в огонь, и оно сгорает.
— Но мы же христиане! — взвился Лукас. — Почему же Бог благоволит магометанам?
— Вы отказываете Богу в праве самому решать, чьими руками, как и когда действовать? — усмехнулся император. — Не забываетесь? Это он — Создатель и небесный наш Император. И судить он будет по своему закону, а не по-нашему. И именно так, как посчитает нужным.
— Я не это имел в виду. — сразу сдал назад Лукас.
— Он создал все сущее на этой земле. Это все — его. Надо — нашлет крыс, блохи которых разносят чуму[3]. Надо — отправит магометан войной на христиан, что заигрались в святость. Пожелает? Устроит потоп. Захочет? Нашлет засуху. Это его мир. Мы здесь просто живем… по его воле, кстати. Как гости. Он мог бы и не позволять. Его право.
Нотарас молчал.
Хмурился и молчал, как и все присутствующие.
— Посмотрите сами. Мы веками получали удар за ударом. Каждый раз страшный, но мы чудом умудрялись устоять. Вам не кажется, что это все выглядит как направляющие оплеухи и затрещины, которыми пытаются привести в чувство. Но мы упорствуем.
— Мы обречены… — прошептал Лукас, покачав головой.
— Или нет. — улыбнулся Константин. — Сколько я не думал, приходил к одному и тому же выводу: чем больше мы смирялись и каялись, тем хуже становились наши дела. Земля уходила как вода в песок, а с ней и вера. Посмотрите на Египет, Сирию и Палестину. Много там осталось христиан? Такая же участь накрывает и прочие наши земли.
— Уже накрыла. — тихо произнес Лукас. — Мы словно букашка на теле наших врагов. Заноза, которую они вскоре вынут. Уж наследник постарается.
— Мог ли Давид победить Голиафа? — усмехнулся Константин. — Не стоит отчаиваться. Мы еще живы. А значит, Всевышний еще не принял окончательного решения.
— Вы порой так говорите, будто знаете точно его слова, — покачал головой Метохитес. — Впрочем, я согласен. У меня тоже ощущение, что Всевышний дает нам последнюю надежду.
— И у меня! — решительно, прямо-таки порывисто почти выкрикнула Анна, а потом добавила, глядя в упор на отца. — И я крепко сомневаюсь, что он простит или помилует того, кто обманет его ожидания…
[1] В марте 1453 года была проведена перепись всех, кто в Константинополе может держать оружие в руках. Она упомянута в воспоминаниях Георгия Сфрандзи и тогда насчитали: "4773 грека и около 200 иностранцев'. Греками в те годы часто на западе называли население Восточной Римской империи. Что было большой натяжкой, так как население было грекоязычным, а не греческим (греков там после всех потрясений почти не осталось). Но в те годы этносы между собой не различали зачастую и ориентировались на религию и язык, как базовые маркеры принадлежности. Впрочем, этот прием на бытовом уровне популярен и в XXI веке.
[2] Пелагианская ересь в данном случае подается как обвинение в «абсолютизации свободы воли» и принижении божественной благодати.
[3] Этот тезис про крысиных блох, как разносчик чумы, был неизвестен в те годы.
Часть 1
Глава 2
1450, апрель, 21. Константинополь
— Государь, — поклонились посланники, войдя в зал. — Мы прибыли от ваших братьев и верных слуг Дмитрия[1] и Фомы.