— Для чего вы меня пригласили? — немного нахмурился настоятель.
— Ваш монастырь на Святой горе был единственным, с которым я смог сохранить хорошие отношения. И даже сотрудничать.
— Звучит так, словно вам нужна наша помощь в чем-то нехорошем.
— Никак нет. Скорее наоборот.
— Да⁈ — немало удивился настоятель Ватопеда.
— Я не хочу просить с вас клятв. Я полагаюсь на ваше здравомыслие, которое вы проявляли и ранее. Очень важно, чтобы сказанное здесь не ушло гулять по просторам Святой горы или тем более не убежало к османам.
— Я гарантирую, что болтать лишнего не буду. — кивнул настоятель.
— Хорошо. Османы что-то затевают.
— Это звучит слишком неопределенно.
— Они крайне раздосадованы работой Святой горы по подрыву моей власти в Константинополе и на Пелопоннесе. И собираются как-то ударить по вашим общинам в наказание.
— Подрыву? — вскинулся настоятель.
— Я все знаю, — пожал плечами Константин. — У меня хорошая разведка. Возможно, даже лучше, чем вы можете себе представить.
Настоятель Ватопеда промолчал.
— Сведения — это основа управления. Без них ты слеп и глух, а значит, и верные решения принимать не можешь. Впрочем, это не важно. Я все понимаю. Вы верные слуги султана, и иначе поступить не могли.
— Мы не слуги султана!
— Серьезно? — переспросил император, «включив» свой фирменный взгляд. Отчего настоятель аж вздрогнул.
Мгновение.
И Константин вернулся к своей предыдущей маске — доброжелательного хозяина. Продолжив:
— Впрочем, совершенно неважно, что вы признаете, как и зачем. В текущих политических реалиях султан планирует по вам удар. Какой? Я не знаю. Могу предположить, что он не станет плодить мучеников, а вот деньги с вас может пощипать. Возможно, сильно. У него, как мне доносили, острая нехватка свободных средств. А они ему ой как нужны для строительства флота. Ведь без него ни Константинополь не взять, ни Пелопоннес. Не так ли?
— Пожалуй, — кивнул настоятель.
— Если вы всей Святой горой засуетитесь — это привлечет внимание и непредсказуемые последствия. Поэтому я предлагаю вам осторожно выводить ресурсы своего монастыря из-под дурака османов. Куда — сами подумайте. Ничего навязывать не хочу. Просто предупреждаю.
— Это ценно, — серьезно произнес настоятель.
— На этом у меня все. Как вы понимаете, такие слова я не мог никому доверить. Их утечка сильно бы ударила и по вам, и по мне.
— По вам? Как же?
— Для умного человека не так сложно вычислить тех, кто сотрудничает со мной. И если не Мурад, то Мехмед или Халил-паша вполне это могут сделать. Зачем мне лишний раз рисковать хорошими людьми? Это не оправдано. Ведь с утратой ими доверия или даже жизни я потеряю свою осведомленность.
Настоятель еще раз кивнул.
С задержкой.
Словно переваривая слова.
— А если мы станем выводить средства сюда — в Константинополь, что вы можете нам предложить? — наконец, уже встав, спросил он.
— Вам? Вам я могу предложить войти долей в ряд моих дел. Шелк, шерсть, морские перевозки. Все это достаточно малоуязвимо для османов.
— Даже так?
— Да.
— Мне казалось, что вы ненавидите монахов.
— И вы, полагая так, все равно сотрудничали со мной?
— В интересах общины.
— Вот! Вот что ценно! — вполне искренне улыбнулся император. — Я не могу себе позволить роскошь любви или ненависти. Но дармоедов и бездельников действительно терпеть не могу. Вы занимаетесь экономикой общины. С вами я понимаю, о чем говорить. А с ними, — неопределенно кивнул Константин, — нет. Для меня они лишь имитируют веру, паразитируя на христианской общине. От них, в отличии от настоятелей приходских, пользы нет.
— Они молятся за вас. — с укором произнес настоятель Ватопеда.
— Кесарю кесарева, — чуть устало возразил император. — Я поставлен небесами править телом империи. Окормление душ не моя сфера ответственности. Из-за чего и оценивать я могу только за дела земные. Ощутимые. Измеримые.
— Но вы предлагаете нам помощь. Почему?
— Потому что я не только император, но и христианин. А помочь тем, кому еще можно помочь, дело благое и богоугодное. Не так ли?..
Настоятель ушел.
Дальше разговаривать было не о чем. Он едва ли был в состоянии принимать решения самолично.
Император же немного передохнул и вызвал к себе Антонио ди Пьетро Аверлино да Фиренце. Этот итальянец, приехавший по приглашению, уже пару недель жил во дворце, регулярно выезжая с небольшим сопровождением в вояж по городу.