Глянул.
И сразу видно — есть кто поблизости, даже за кустами или валунами, или нет.
— Все чисто, — ответил Константин, заметив, как она пытается «срисовать» лишние «уши».
— В городе стали множиться слухи один дурнее другого. — тихо произнесла она. — Злые языки болтают, будто император поклонник самого Сатаны. Что он не чтит святых людей, плодит блуд с развратом, и вообще — суть подлый братоубийца, что взял жену и дочь брата для своей утехи… а его жена, то есть, я — сущая чертовка, которая честных людей потрошит на потеху черной души.
— Какая прелесть… — совершенно равнодушно произнес император, — и почему это говоришь мне ты, а не Лукас или Деметриос?
— Они боятся.
— Меня?
— Они провалились. Все их усилия не приводят ни к чему. А взятые болтуны оказываются простыми обывателями, которые не связаны ни с монахами, ни с монастырями. У них разная судьба.
— Но при это они все пришли в город с территории османов? — устало предположил император.
— Да… Это так очевидно?
— С внутренней вербовкой мои враги явно провалились. Поэтому иного варианта у них не оставалось. — пожал плечами император.
— И что нам теперь делать? Народ ведь колеблется. Слишком уж часто и много о таком болтают.
— Милая, я тебя услышал. Ступай. И передай этим двум балбесам, чтобы не дурили. Прятаться за тебя — это смешно.
— В Морее мерзкие слухи тоже быстро множатся.
— Фантомас разбушевался, — усмехнулся Константин.
— Что? — не поняла Анна.
— Я говорю, что Афон совсем берега потерял.
— Кхм… Ты думаешь, что это Афон? Монахи Ватопеда помогают нам. На них местные внимания не обращают. Что позволяет нам подтягиваться к очагам распространения слухов. Но люди эпарха уже падают от усталости, а эти болтуны все идут и идут.
— Понятно.
— Понятно⁈ — удивилась жена. — Они ведь тебя уничтожат! Всех нас!
— Понимаешь в чем дело… Если ты попал в окружение, то можешь наступать в любом направлении. Не так ли?
— Что? Не понимаю. О чем ты говоришь?
— Я говорю, что мне нужно побыть в тишине. Ступай…
Анна удалилась.
Нехотя.
Ее явно подмывало проговорить все эти угрозы. В том числе и потому, что ситуация казалась совсем безвыходной. И не только ей. Эпарх и отец считали аналогично…
— И что там? — спросил Лукас.
— Он удивительно спокоен. — тихо буркнула она. — Не понимаю.
Впрочем, засиживаться на лавочке император не стал.
Он сюда пришел ради совсем иного дела. А его потревожили, отвлекая от сложных и фундаментальных вопросов какой-то «мышиной возней». Во всяком случае, Константин воспринимал это все именно так.
Так что он фыркнул.
Нервно.
И встав, пошел к себе в покои. По пути жестом поманив за собой Лукаса и Деметриоса, которых приметил мнущихся в стороне…
— Государь, — было начал Лукас, когда они вошли в покои императора.
— Вот куда вы спешили? — перебил его Константин. — Это все могло подождать до вечера.
— Ситуация быстро ухудшается.
— Я УЖЕ принял меры.
— Но… — замер Лукас осекшись.
— Почему же они не действуют? — спросил Деметриос.
— Если бросить камень, то он какое-то время летит, прежде чем попасть в цель.
— И вы его уже бросили?
— Конечно. Или вы думаете, что мне эти мерзкие слухи неизвестны? Когда меня навещал настоятель Ватопеда? Помните?
— Почти месяц назад.
— Именно. Уже тогда камень был брошен. Только-только. И будьте уверены, если я правильно рассчитал траекторию — скоро мы… хм… услышим результат.
Лукас с Деметриосом переглянулись.
— Государь, а почему вы нам ничего не сказали?
— Любое упоминание о задуманном опасно. Даже сейчас. Просто помалкивайте. И вот что — не меняйте своего поведения. Беспокойтесь, как и раньше. Ибо за нами очень пристально наблюдают. Очень.
— И здесь во дворце?
— Я надеюсь, что нет. Но за пределами его — вполне.
— А… хм…
— Спрашивай открыто. Чего ты мнешься?
— А там, у пруда, вы о чем думали? Вы так часто туда ходите последние дни…
— Вот скажи мне, Лукас, кто такой римлянин?
— Так… это… — завис собеседник.
— Это мы, — нашелся Деметриос Метохитес.
— Хорошо. А по каким признакам ты поймешь, что перед тобой римлянин, если загодя этого не знаешь?
— Прежде всего он верит в Христа. — произнес Лукас, прежде чем подумал.
— У нас вся Европа в него верит. Неужто все римляне?