— Обыски? Ради чего? — поинтересовался император. — Что конкретно они искали? И с какой целью?
— Нам они говорили, что им потребны доказательства причастности наших монастырей к тем посланиям, что под Рождество распространили между церквей Румелии. Но это, как я думаю, было лишь предлогом. Но на деле, как мне показалось, будто они нас попросту грабили.
— Османы нашли что хотели?
Настоятель замялся, не зная, как ответить.
— Серьезно? — максимально ровным тоном поинтересовался император, хотя было видно — лицо он удержал с трудом. Он ведь правильно прочитал сие молчание.
— Вести большое хозяйство сложно. — начал издалека настоятель. — Османы лютуют. Поэтому почти все монастыри вели много тихой и не всегда хорошей переписки.
— Неужели Мехмеда так поразили ваши гроссбухи, в которых вы записывали кому-сколько из османских чиновников «дали на лапу» за ту или иную помощь? — впервые позволил себе чуть улыбнуться Константин. — Они же живут на взятках. Это их культура.
Настоятель промолчал, чуть потупившись.
— Нет? Что-то иное? — еще сильнее удивился император.
— Они нашли широкую переписку с венграми, албанцами, итальянцами, поляками и цезарцами… очень опасную переписку. В том числе такую, в которой мы умоляем нас освободить от попрания нечестивыми и неверными завоевателями.
— То есть слова в том воззвании, вполне соотносились с отдельными письмами, которые нашли у вас⁈ — ахнула императрица, которая отлично понимала природу тех бумажек, прибитых на ворота церквей. Они же с мужем обсуждали ту спецоперацию, и она вполне соглашалась с его мнение о том, что доказательств сочинения воззвания османы не найдут, что и не удивительно, но им и иного хватит. А тут такое…
— Да. — глухо ответил настоятель. — Мы никогда бы такого не сказали бы вслух, но в обсуждениях, в переписках — почему нет? Мы ведь османов не любили и воспринимали, как зло, как страшное испытание, с которым нужно жить.
— Казни будут? — спросил Деметриос Метохитес.
— Надеюсь, что нет. Мехмед чудом удержался от большой крови. Но на него смотреть было страшно — он будто ожившая ярость метался. Всех настоятелей пороли. Кнутом. У меня до сих пор на спине живого места нет.
— А в Хиландаре как дела? — тихо, почти шепотом поинтересовался один из сенаторов.
— Все пространство между монастырями удерживают янычары. Мы очень слабо связаны сейчас. Только ночные перебежки по кустам да малые лодки. О судьбе Хиландара известно мало. Говорят, но это только слухи, будто бы там наследник распорядился пороть всех и не в пример сильнее, чем меня. А я и того его «угощения» едва дух не испустил.
— Их что⁈ Запороли⁈ — ахнул Лукас.
— Не знаю, — развел руками настоятель. — Но с ними связь установиться пока не удалось. Сами они не выходят и к ним пройти не получилось.
— И как порешили со Святой горой? — спросил кто-то из сенаторов. — Что присудили? Или надо ждать суда султана?
— Судил нас наследник, имея на то все полномочия, выданные ему отцом. Нам всем запретили покидать Святую гору без разрешения. Равно как и гостей принимать. Но чиновника, которые будет за это отвечать не прислали. И могут еще очень долго не прислать. Все записи и книги у нас забрали. Бумагу с чернилами и перьями — тоже. Заявив, что отныне любые письма наши станут вскрываться и читаться.
— Сурово… — покачал головой император, ожидавший явно другой модели поведения от османов. Более мягкой и умной.
— Деньги тоже изъяли, как и церковную утварь с драгоценными окладами. — продолжил наставник. — Все, что содержало золото или серебро. И избыточные запасы еды.
— А поставки?
— Мехмед именем султана повелел конфисковать все наши владения за пределами Святой горы в пользу короны. Как земельные держания, так и мастерские. Так что с поставками покамест все очень сложно. Братья переходят на строгую экономию еды и пытаются найти поддержку.
— А что церкви Румелии? — поинтересовался император, обращаясь к Лукасу, как самому осведомленному по таким делам. — Как там отреагировали?
— С особым рвением славят султана на проповедях и осуждают Афон. Дескать, в жажде власти и наживы он хотел сгубить честных христиан. — поморщившись, ответил Нотарас.
— Что, прямо вот так и говорят? — ахнуло несколько сенаторов.
— Болгары — да. Прямо вот так. Сербы сильно мягче, но тоже.