— Понятно, — максимально ровно произнес Константин, глядя мегадуке прямо в глаза. Казалось, что с каким-то невысказанным вопросом.
— Что? — чуть нервно переспросил Лукас.
— Как что? Помните, я вас спрашивал: кто такой римлянин?
— Конечно.
— Вы тогда первым признаком назвали православную веру. Вот, — махнул рукой император в сторону настоятеля. — Афона больше нет. Будет чудом, если обойдется без массовых казней. Но… если Мурад еще совсем от дел не отошел, он не станет плодить мучеников. Впрочем, это не важно. Османов же давно раздражала ситуация, при которой столько земель держали монастыри. А тут такой повод их прибрать к рукам, укрепляя казну. Да и с пожертвованиями будет непонятно, как и с иной поддержкой. Так или иначе, Афон как центр православия, пал.
— Но не пало православие, — возразил Лукас.
— Идите теперь и соберите его в кулак. Молчите? А я вам скажу — оно станет расползаться, как истлевшее одеяло. Если только мы не пересоберем этот центр у себя. Авторитетный центр. То… — махнул рукой император, вроде как обреченно.
— Чья власть, того и вера, — тихо и как-то даже обреченно произнес настоятель. — Это ведь вы говорили.
— Да, я. — кивнул Константин. — И если бы вы мне тогда поверили, то все могло бы пойти совсем иначе. Хотя, конечно, я не думал, что османы решаться на столь радикальные меры столь быстро. По моему разумению они взялись бы за вас только после падения Константинополя и Пелопоннеса. И то — не сразу, а через сколько-то лет и потихоньку.
— Неисповедимы пути Господа нашего, — с огромным трудом произнес настоятель. Он много раз в своей жизни говорил эти слова, но никогда в них не чувствовалось столько боли. Его боли.
Император кивнул.
И решил продолжить разговор в совсем ином регистре. Поставив перед сенатом три фундаментальных вопроса.
Что такое «Римская империя»?
Зачем она?
И кто такой римлянин?
В частном порядке он их уже задавал и давал возможность сенаторам подумать. Сейчас же император рассчитывал на вполне конструктивный диалог. Мысля вовлечь в него и настоятеля Ватопеда. Хотя бы слушателем, дабы тот ушел загруженный новыми вопросами и смыслами.
И беседа пошла.
Прямо живенько. Да вот только ясности она не прибавила. Ибо люди стремились не принимать значимых решений. Даже формулировок однозначных из них не удавалось выжать — все обтекаемо, словно они мокрые куски мыла, а не люди. А потом и вообще — переключились на госпиталь.
Как?
Да Бог его знает. Никто не понял. Просто Анна задала по ходу делу несколько вопросов, вскользь коснувшись медицины. И в какой-то момент участники дебатов, видя тупиковость по темам, поднятым Константином, «сбежали» к более простым и приземленным вопросам. То есть, туда, где они мало-мало понимали. Бессознательно. А все эти сложные философские сентенции, пожалуй, зацепили только Метохитеса. Но даже он осторожничал.
Почему?
Выбор уж очень острый. Например, языком закона и власти, по здравому рассуждению, требовалось делать латынь. Но даже в рамках частного мнения такое говорить казалось совершенно погибельно для карьеры и судьбы. Раньше ведь за это могли сожрать. А сейчас… конечно, все было по новому, но через политические рефлексы было очень непросто переступить…
— Кстати, милая, все мерзкие эти слухи спали? — перебил жену император.
— О госпитале и обо мне? Да.
— И когда? — обратился Константин к эпарху.
— Через день после того, как Мехмед пришел на Святую гору, к нам перестали приходить злобные болтуны. Новые. А старых мы мало–помалу отлавливаем.
— Значит, на анатомический театр более всяких наговоров не идет?
— Пока — да. Кроме того, у нас на каждом вскрытии присутствует представитель патриарха, который подписывает акт.
— Да? Это прямо отрадно слышать. Я рад, что вы, все-таки убедили, его это сделать.
— Я ему выписал из Венеции десяток работников толковых. — произнес Лукас Нотарас. — Они сейчас крышу Святой Софии ремонтируют за счет города. Ну да вы знаете. Я же с вами согласовывал закупку меди.
— Славно-славно, — покивал Константин. — Раз так, то нам нужно расширить практику вскрытий.
Сказал, но краем глаза поглядывал на настоятеля и его реакцию.
— Расширить? — с некоторым удивлением переспросила Анна. — Но зачем?
— Нам нужно привлечь привлекать не только медиков, но и художников со скульпторами. Кроме того, я думаю, нам потребно начать делать замеры толщин разных мягких тканей на лице покойных.
— А это еще ради чего? — подал голос настоятель.
— Чтобы можно было по голому черепу восстановить внешность покойного. — ответил Константин.